Введение
Критиковать капитализм можно по разным причинам. Для одних он ассоциируется с невыносимыми условиями жизни, эксплуатацией и угнетением. Для других является преходящей стадией развития человечества, ведь возможен иной, лучший во всех отношениях мир. Но сегодня все чаще критика капитализма — просто способ блеснуть эрудицией, показать свой высокий интеллектуальный статус. Защищать систему — неблагородно и немодно. Критика — вот что наделяет субъекта аурой добродетели и компетентности. Более того, она может использоваться и для защиты групповых интересов и привилегий, актуальных только для благополучных социальных прослоек. Именно на это указывают такие авторы, как Муса аль-Гарби, который показал, что современные левые западные повестки «пробудившихся» о правах меньшинств и интерсекциональности уже давно формулируются привилегированными представителями академических сообществ и городскими интеллектуалами [12].
О том, что левые на Западе перестали защищать бедных и угнетаемых, что для них стали более значимы проблемы вроде выбора из десятков гендерных «самоопределений» и предпочтительных местоимений, написано уже много [2, 14]. Но есть еще одна тенденция, свидетельствующая о глубоком кризисе левой мысли. Это превращение критики капитализма в инструкции по заботе о себе. В рамках данной тенденции постулируется, что капитализм превращает современных людей в эксплуататоров самих себя. Стало быть, главные проблемы сегодняшних людей — это больше не голод, безнадежность безработицы или материальные лишения и дефициты, а стресс от выгорания.
В отличие от левых, забывших про класс и занявшихся почти исключительно политикой идентичности, здесь уже даже не ведется поиск политических решений социальных проблем. Неолиберальный субъект тоже едва ли по-настоящему критикуется. Его жалеют, предлагая более спокойную и менее отчужденную жизнь. Как будет показано далее, подобная философия почти не отличается от популярных пособий по самопомощи или советов гуру «медленной жизни». Критика капитализма на поверку оказывается очередной неолиберальной стратегией: массам предлагают решать системные проблемы исключительно через смену личных установок. Только вместо «простых» рецептов «от массовых блогеров» здесь предлагаются более утонченные, философски насыщенные рекомендации. Это, правда, свидетельствует лишь о том, что как авторы, так и потребители подобных идей отличаются от «выгоревших супергероев» неолиберализма скорее снобизмом, чем антикапиталистической субъектностью.
Говоря о подобных квазикритических стратегиях, мы имеем в виду прежде всего популярные книги немецкого философа Бен-Чхоль Хана. Впрочем, существует и его русскоязычный «аналог» — независимый философ, писатель и блогер Алексей Соловьев. Мы рассмотрим его недавнюю книгу «Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни» [4]. Наша цель — раскрыть ключевые противоречия философии, сочетающей пафос антикапиталистической критики с философскими рецептами, которые обычно имеют явно нефилософское происхождение.
Выгорающие супергерои в обществе достижений
Чтобы выразить суть посыла рассматриваемой книги, резонно раскрыть философскую позицию Б.-Ч. Хана, которая во многом заимствуется Соловьевым и служит ему концептуальной основой. Хан — пользующийся популярностью философ, критикующий в своих многочисленных книгах-бестселлерах неолиберализм с позиций не марксизма, а набора философских принципов, берущих начало в дзен-буддизме и восточных медитативных практиках. Согласно Хану, мы живем уже не в дисциплинарном обществе М. Фуко. Сегодняшняя власть — не негативная; насилие все чаще является позитивным, обусловленным самоистощением и погоней за ростом производительности и эффективности, то есть «оно покоится скорее на конформизме консенсуса, а не на антагонизме дисенсуса» [11. С.88].
Эксплуатация классического типа уходит в прошлое. Люди все чаще превращаются в предпринимателей самих себя: неолиберальная система заставляет их гнаться за абстрактными экономическими показателями. Однако эти цели (вроде потребительского рая) иллюзорны, что ведет к депрессии и выгоранию. Жизнь современных «достигаторов» превращается в бесконечную гонку — соревнование атомизированных индивидов в условиях тотальной цифровизации и ускоряющегося ритма. Ускорение и интенсификация конкуренции ведут к спешке, а мир становится «безвременным», то есть исчезает ощущение насыщенности, глубины и осмысленности жизни [7. С.23-35].
Мы наблюдаем кризис повествования: живые нарративы вытесняются сторителлингом, который оказывается сториселлингом [9]. Это продукт для мгновенно сменяющих друг друга фрагментов в соцсетях, созданный лишь ради лайков и репостов. Мир оказывается подчиненным логике продажи и потребления, в нем становится меньше любви и больше порнографии [6], меньше искренности и осмысленности и больше «чрезмерного позитива», меньше истины и свободы, но больше фрагментации и информационного шума, порожденного ризоматической структурой цифровых медиа [8]. Но господству неолиберализма Б.-Ч. Хан противопоставляет посттрудовой (антипродуктивистский) этос и философию созерцательной жизни [10].
Соловьев фактически идет по стопам Хана. Об этом стало ясно еще в предыдущей его книге о «выгорающих супергероях» [5]. В эпоху «текучей современности» (З. Бауман), как отмечает Соловьев, человек стремится монетизировать любые способности, становится «предпринимателем самого себя» в погоне за «успешным успехом». Самопредприниматель — не просто работник, но создатель личного бренда, который вынужден выступать в роли рилсмейкера, копирайтера и маркетолога самого себя [5. С.30]. Становлению эпохи «выгорающих супергероев» способствовал переход от физического к когнитивному труду: именно в рамках креативной экономики индивид предстает как непрерывно обучающийся субъект, поглощенный постоянным совершенствованием компетенций, повышением квалификации и оптимизацией своей продуктивности. Это обуславливает экспансию гиг-экономики, поскольку индивиды стремятся дистанцироваться от жестких иерархических структур корпоративного найма.
Этот путь к мнимой независимости, как подчеркивает Соловьев, ведет к самоэксплуатации и экзистенциальному тупику. Тотальная вовлеченность в рабочие процессы и вечный стресс лишают человека возможности остановиться и ощутить ценность своих достижений. Ему надо разорвать цикл принудительной продуктивности, чтобы осознать пагубность погони за навязанными образами — будь то суррогат счастья или стандарт «идеального тела» для соцсетей, наполнить свою жизнь духовностью, «в которой отсутствует количественная гонка за показателями карьерного успеха и гиперпотребления, а основной акцент сделан на качество жизни и заботу о себе» [5. С.187].
Новая книга Соловьева — расширенная, философски углубленная доработка «Эпохи выгорающих супергероев». В вводных словах к ней Соловьев словно оправдывается за то, что прошлая его работа получилась книгой по самопомощи, критикующей стратегии самопомощи: «сам процесс работы над книгой в формате стилизации под селфхелп-литературу с …присутствующей в тексте иронией в отношении этой самой культуры самопомощи оставил некоторый осадок» [4. С.9]. Соловьев попадает в ту же ловушку, что и Хан, которого критиковали за схожее противоречие. Публикационная стратегия Хана — ежегодный выпуск небольших книг, становящихся бестселлерами благодаря лаконичности и «хайповым» темам (вроде «надзорного капитализма», неофеодализма) — вполне отвечает тому самому духу «самопродающего» сториселлинга, который он яростно критикует [15]. Сходным образом можно охарактеризовать и наработки А. Соловьева. «Критика психополитического разума» лишь подтверждает, что основное противоречие его позиции осталось прежним: перед нами все та же селф-хелп литература, критикующая селф-хелп литературу.
Между критикой капитализма и снобизмом просвещенного класса
А.Соловьев задается целью реконструировать новые механизмы власти и коллизии фиктивной свободы выбора в условиях «капитализма возможностей», где каждый теперь — самопредприниматель (или предприниматель самого себя). Вслед за немецким социологом А. Реквицем [3] он отмечает, что расцвет терапевтических культур с акцентом на частную жизнь «производит атомизированных индивидов, озадаченных именно заботой о себе» [4. С.13]. В эпоху постмодерна реальность, согласно Соловьеву, распадается на фрагментарные конкурирующие нарративы, что дезориентирует субъекта. В условиях неолиберализма глубокие смыслообразующие парадигмы (вроде христианства) вытесняются калейдоскопом мимолетных трендов. Люди живут «во все менее выносимых условиях, выполняют рабочие задачи, лишенные …смысла и ценности, …растворяются в стандартизированном консюмеризме» [4. С.38]. Цифровизированный потребительский мир «по своему общему настроению превратился в галлюцинаторно-параноидальный бред шизофреника» [4. С.43].
В качестве примеров бытия в мире отчуждения Соловьев постоянно ссылается на анекдотические сюжеты: это и «загипнотизированная» перспективой легкого заработка «пожилая тапальщица хомяка»[1]; и девушка, одержимая самосовершенствованием через диеты, тренировки и косметологический уход ради лайков; и прекарий-должник, едва сводящий концы с концами. Все это — проявления самоэксплуатации в иллюзорном мире, где человек сам становится объектом потребления внутри тотальной системы гиперкапитализма. Перед нами тупик, в который загоняет себя так называемый субъект достижений — тот самый «выгоревший супергерой». В книге большое внимание уделяется построению образа такого субъекта достижений. Помимо роли «предпринимателя самого себя» он выступает и как селф-менеджер, одержимый ростом личной продуктивности.
Далее, по Соловьеву, он зачастую предстает «человеком-сенсором», из которого «удалена» всякая воля и который по сути является «чуть более сложно организованной собакой Павлова»: «он реагирует на бесчисленные потоки стимулов и встроен в потоки производства-потребления товаров, услуг, контента, туристических мест, развлечений и прочего…» [4. С.72]. Иногда «субъект достижений» живет в более сложно организованном режиме mind worker’а, главная цель которого — повышение личной продуктивности и формирование конкурентных преимуществ [4. С.73]. Другая черта «субъекта достижений» — перманентный риск-менеджмент и управление своей жизнью как бизнес-проектом (через самоинвестиции, поиск новых возможностей и накопление социального капитала). Эти модусы ведут к самопотреблению, самоэксплуатации и самоотчуждению — тезис, который Соловьев неоднократно повторяет.
Характерно, что доступные способы выхода за рамки самоэксплуатации Соловьев интерпретирует исключительно в категориях «иллюзорного», «обманчивого» или «производного от неолиберальных нарративов». Например, поиски «истинного призвания» или «освобождения от оков социума и репрессивного аппарата культуры» среди «достигаторов» объявляются слишком простыми рецептами, «избавляющими от интерпретативного суверенитета» [4. С.83]. То же якобы можно сказать и про различных «учителей жизни», которые пользуются популярностью у выгоревших и растерянных от нестабильности «достигаторов». Все это представляется автору лишь побочным эффектом производства субъективности, подчиненного неолиберальным стратегиям управления собственной жизнью (как мы увидим далее, книги самого Соловьева вполне подпадают под этот критерий) [4. С.85].
Критика неолиберального самопредпринимательства становится лейтмотивом, который Соловьев последовательно развивает. Он обрамляет ее соответствующей концептуальной рамкой, полагая, что жизнь «растерянных» людей управляется соответствующими диспозитивами: диспозитив гибкости (непрерывное обучение, постоянное освоение новых навыков) с культом нейропластичности и антихрупкости [4. С.107-115]; диспозитив психоцентризма (например, мода ходить к психологу для решения любых проблем) [4. С.116-126]; рыночный диспозитив (непрерывная самоэксплуатация и самопотребление) [4. С.126-136]; диспозитив саморазвития (гонка за профессиональной самореализацией в режиме fomo[2]) [4. С.136-145]; диспозитив перформативности («аутентичность на продажу», вытесняющая нужду в чем-то глубоком и содержательном: прокачивание личного бренда, генерация визуального контента, инвестиции в эстетику тела и т. д.) [4. С.145-157]; диспозитив креативности (культ инноваций и нетривиальных решений, трансформирующийся в жизнь в зазоре между роматическими грезами о счастливом будущем и тревожном беспокойстве от гнетущего давления его же непредсказуемости) [4. С.157-165]; диспозитив спиритуализма (призыв слышать голоса Вселенной и рынка) [4. С.165-172]; диспозитив солюшионизма (поиск простых решений на каждый день — от антидепрессантов до утренних медитаций и книг о том, как быть аутентичным) [4. С.172-180]; диспозитив селф-менеджмента (который никогда не конвертируется в ощущение субъективной удовлетворенности) [4. С.180-196].
Стоит задуматься, насколько верен диагноз, который вслед за Б.-Ч. Ха
ном ставит обществу Соловьев. Прежде всего, бросается в глаза редуктивный стиль мышления, опирающийся на анекдотичные аргументы. Доминирование диспозитивов автором декларативно постулируется, а «неолиберальный субъект» нарочито упрощается до уровня «чуть выше собаки Павлова». Это удобная стратегия конструирования «соломенного чучела»: проблема гиперболизируется и примитивизируется, что позволяет предложить эффектное и привлекательное «лекарство». Так действуют лжепророки и основатели сект: сначала они возвещают о неминуемой катастрофе, а затем предлагают единственный путь к спасению. Но ведь социальная реальность всегда сложнее.
Прежде всего, концепт «выгорания», от которого отталкиваются и Хан, и Соловьев, эфемерен. Нет четких клинических критериев, которые позволили бы классифицировать выгорание как верифицируемый медицинский диагноз [13]. Для одного стресс — симптом «выгорания», для другого — неотъемлемый аспект преодоления трудностей на пути к цели. Мать, изнуренная недосыпом, может чувствовать себя «выгоревшей», но это не обесценивает ее материнство и не делает его абсурдным. То же касается любого созидательного труда. Человек проживает циклы от усталости и опустошения до глубокого удовлетворения от сделанного.
При чтении Соловьева создается впечатление, будто все социальные беды современности проистекают исключительно из конкурентной гонки за самореализацией. В этой оптике «выгорание» миллиардера, спящего по два часа ради новых контрактов, уравнивается с состоянием «прекария-должника»; автор не проводит водоразделов между этими принципиально разными формами «выгорания». Если первого мы можем условно обозначить «выгорающим супергероем» неолиберального общества, то вторые вряд ли добровольно выбирают свою участь. Большинство из них просто решают насущные задачи: выплачивают ипотеку ради крыши над головой, дают старт своим детям или просто вынуждены выживать в гиг-экономике.
Игнорирование нюансов выдает интеллектуальный снобизм людей, уверенных, что понимают жизнь лучше других. Они с легкостью клеймят «самопредпринимателей», — а с ними и всех создателей цифрового контента (от развлекательного до просветительского), — как безвольных марионеток в руках «цифровых управителей». Иронично, что сам Соловьев — типичный самопредприниматель, действующий в логике самобрендирования. Стильно выглядящий независимый философ, живущий на Бали, он ведет видеоблог «Философ распаковывает контексты!» с аудиторией почти в 30 тысяч подписчиков и выпускает популярные книги в крупнейших издательствах. В книге он повествует о своих путешествиях по миру, о своих семинарах (!), о работе своей жены, которая также является «самопредпринимателем» — фитнес-тренером, а затем владельцем студии двигательной терапии [4. С.440].
В этом проступает парадоксальная ситуация, характерная для многих пластов современной «критической теории»: чем больше критика зацикливается на «цифровом отчуждении», потребительстве и рекламном шуме, тем сильнее сквозь нее просвечивает тенденция к инфантилизации и субтилизации самого «критикующего» субъекта. Для него нет вопроса важнее, чем поиск собственной «подлинности» в вихре бесконечных нарративов. Снобистский субъект настолько зациклен на обвинениях в эгоизме, конкуренции и подчинении коммерческой логике, что перестает замечать очевидное: он девальвирует смысл деятельности миллионов людей. Присваивая себе право на «истинное» знание о путях преодоления самоотчуждения, такой критик лишь подтверждает собственную оторванность от реальности. По сути, это все тот же эгоцентрический этос. Но это позиция людей куда более высокомерных, нежели тревел-блогеры или девушки, зацикленные на эстетике своего тела «ради соцсетей». Последние хотя бы не клеймят чужую деятельность как «второсортную», а просто делают свое дело. Кому-то оно кажется поверхностным китчем, но кому-то позволит скоротать время или насладиться красотой кадра.
Именно эти факторы определяют характер решений, которые Соловьев предлагает для выхода из описанного им кризиса.
Правильная самозабота неолиберального субъекта
Прочтя первую половину книги, читатель, скорее всего, будет ожидать серьезных общественно-политических выводов. Ведь автор анализирует социальные феномены: неолиберализм, цифровой неофеодализм, капитализм слежки, «текучую современность» и т. д. Казалось бы, самое время предложить системные решения глобальных проблем. Но Соловьев идет другим путем: вместо «плохой» самозаботы предлагает «хорошую». Ситуация вновь становится ироничной. На протяжении большей части книги автор показывает абсурдность «терапевтических» решений проблем, имеющих социальный генезис. Например, он пишет: «идет ли человек на сеанс к психотерапевту, погружается ли в медитацию или покупает книжку о том, как быть счастливым, во всех этих и многих других практиках, нарративах и способах управления своей жизнью присутствует диспозитив психоцентризма в качестве лейтмотива, задающего фреймирование реальности и стратегии самоинтерпретации» [4. С.119].
Какую же альтернативу предлагает Соловьев? Парадоксально, но — практически ту же самую, только в философской обертке. Его логика проста: порочна не сама самозабота, а ее «дефектная» версия, непоследовательная из-за калейдоскопа образов общества потребления. Поэтому он обращается к позднему Фуко, который, следуя за стоиками, осмыслял античные практики заботы о себе: «идея здоровья души и достижения безмятежности в качестве гармоничного состояния внутренней жизни в согласии с умеренностью оказывается лейтмотивом искусства существования у стоиков, эпикурейцев, скептиков и в других школах античной философии не меньше, чем в раннехристианских практиках религиозной жизни, ориентированной на спасение души» [4. С.214]. Надо остановиться, отрефлексировать «отчуждающую» гонку за успехом, сделать паузу и погрузиться в себя ради поиска подлинного «Я», изучать глубины внутреннего мира и заняться осознанным «проектированием себя».
Иначе говоря, следует переориентироваться на поиск «того, что действительно нужно», отбросив идеалы, «навязанные обществом гиперпотребления». Чем этот рецепт отличается от классической неолиберальной мантры «следуй за своей мечтой», Соловьев не говорит, призывая заниматься тем, что читателю по-настоящему нравится. Описываемый им мир людей, занятых «любимым делом», напоминает ту прекарную экономику, которую он критиковал в начале книги: «человек осваивает культуру себя, проходя при этом сложно организованный процесс, в котором процессы обучения, воспитания, взаимодействия с людьми и техническими объектами образуют сложную конфигурацию становления личности. Лепит ли кто-то горшки или мастерски выполняет работу сантехника, готовит вкусные хачапури или изящно играет на фортепиано — мы сталкиваемся с тем, что подобное мастерство предваряло индивидуальное освоение технического инструментария, знаний и навыков» [4. С.233]. Это идеальный рекламный слоган для платформ гиг-занятости и шеринг-экономики. В итоге, по Соловьеву, «управление собой с опорой на критически осмысленную подборку инструментов самопомощи может быть альтернативой неолиберальному селф-менеджменту» [4. С.253]. Но он так и не разделяет свои советы и критикуемые им практики: не понятно, чем его призывы к «медленной жизни» и медитативному поиску себя отличаются от типичных рецептов коучей по йоге и осознанности.
Иными словами, Соловьев представил очередную книгу по самопомощи вполне в стиле тех, которых он критикует. Он не раз оговаривается, что повторяет модные рецепты вроде медитаций и «медленной жизни» иначе, обращая внимание на более глубокие нюансы. Однако данные самооправдания не убедительны без демонстрации качественного различия между доступными «рыночными» способами излечения «выгоревших супергероев» и тем, что более сложным языком предлагает он сам. Отличие одно — «плохие», доступные рецепты — это симулякры, а рецепты Соловьева — нет: «тихое увольнение, дауншифтинг, минимализм, слоулайф и иные формы заботы о себе уже давно обросли мемами и своими аналогами на рынке утопических микронарративов, выдавая симулякры за реальную альтернативу в опыте управления собой» [4. С.260]. Не ясно, чем «микронарративная» стратегия медленной жизни отличается от предлагаемой Соловьевым JOMO-установки[3], суть которой в умении «находиться в своем личном контексте, …что важно и уместно именно сейчас и именно для вас» [4. С.269]. Ходить на йогу, заботиться о своем теле, медитировать — это неолиберальные, «терапевтические» рецепты. Что же делать человеку, жаждущему гармонии? Да то же самое: автору грезится «достаточно хорошая жизнь», в рамках которой есть время на музыку, книги, прогулки в парке или созерцание картин. По сути — тот же призыв отвлечься, забыться и проникнуться окружением» [4. С.298].
Современному субъекту якобы просто нужно стремиться выйти из состояния «экономической поглощенности внутренней жизни» [4. С.287], начать с проектирования своей жизни, формирования своих интересов, способности чувствовать свои реальные потребности и учиться отличать их от навязанных ценностей [4. С.287]. И насколько же уместен этот рецепт для упоминаемых Соловьевым прекариев-должников? Для отдающих последнее, чтобы их семьи не выселили из ипотечных квартир, совет звучит издевательски: «Просто выйдите из состояния экономической поглощенности!» В крайнем случае — запишитесь на курсы финансовой грамотности [4. С.289], ведь, похоже, не стоило покупать жилье в ипотеку.
Соловьев упрощает неолиберализм, сводя его к «спектаклю» или навязанным моделям потребления. На деле неолиберальная идеология как раз и призывает индивида стать автономным хозяином своей судьбы, ответственным за свой успех. Но именно об этом — о креативном селф-дизайне как жизненном кредо — он и пишет, воспроизводя ключевую неолиберальную максиму: «персональный селф-дизайн начинается с освоения субъектом заботы о себе собственного воображения, способности мыслить и представлять вещи иначе, нежели это предлагает делать главенствующая идеология психополитического управления» [4. С.315]. Вновь перед нами лишь декларативная разница между неолиберальным селф-менеджментом и «правильной» самозаботой Соловьева. Последняя должна основываться на трезвой (!) оценке рисков и ресурсов для реализации того или иного замысла. Трудно вообразить более туманный рецепт. Он мало отличается от «марафонов желаний»: те же механизмы, только вместо «успешного успеха» обещана «достаточно хорошая жизнь», путь к которой открывается через правильный запрос. Причем Соловьев признает: подобное «проектирование» стало возможным именно в эпоху «текучей современности», когда индивиду открыто бесконечное множество путей к счастью [4. С.328].
Ближе к финалу дискурс Соловьева становится неотличим от коучинга по самопрограммированию: субъекту необходимо взять заботу о себе в свои руки и провести тотальную ревизию ценностей. Призывы те же: погрузитесь в себя, прислушайтесь к своим желаниям, отделите подлинное от наносного. Большинство тезисов будто взято с доски тренера по личностному росту: «используя выражение “субъект заботы о себе», я подчеркиваю активный процесс присвоения себе права жить ту жизнь и выбирать те способы ее проживания, которые отвечают жизненному контексту, ситуации и имеющимся ресурсам конкретного человека» [4. С.337]. По сути, эти сентенции сводятся к известному интернет-мему: если у вас будет тактика и вы будете ее придерживаться, то обязательно придете к «достаточно хорошей жизни». Ряд пассажей созвучен риторике инфоцыган о «резонансе со Вселенной»: «перенастройка подобна поиску той частоты радиоволны, на которой музыка звучит особенно четко. Это действительно близко к обретению нужного звучания, которое резонирует с внутренними струнами души» [4. С.366].
Заключение
Итак, Алексей Соловьев не столько отрицает неолиберальный модус, сколько подпитывает его. Ведь стать «лучшей версией себя» можно не только в погоне за финансовым успехом, но и в рамках «достаточно хорошей жизни», преисполненной медитаций, прогулок по лесу и чтения. Это можно дополнить абстрактными рассуждениями о построении связей и гармонии с природой, соответствующими неолиберальному нарративу о том, что каждый — единоличный вершитель своей судьбы: один строит миллиардную империю, а другой — дом в пригороде.
Философия Соловьева поразительно созвучна кредо буржуазной богемы, описанному Д. Бруксом еще в 2000 году [1], по которому «недобродетельно» покупать роскошный автомобиль (например, золотой «Кадиллак»), но признаком хорошего («достаточно хорошего»?) вкуса считается велосипед за 5 тыс. долл.. или электрокар. Это маркирует вашу близость к природе и «незамутненность» личности «спектаклем». Книга Соловьева — тот же набор терапевтических рецептов, позволяющих «субъекту достижений» передохнуть. Просто адресованы они обладателям более изысканного вкуса, для которых массовые рыночные продукты (вроде йоги или ретритов) примитивны и не соответствуют антинеолиберальному самомнению «критикующего субъекта».
Антикапиталистический пафос Соловьева резко противоречит неолиберальной сути его рецептов. Такие построения — квазикритика капитализма (сам Соловьев отказывается от «ресентиментальной ностальгии о больших повествованиях и ожидания новой эпохи или краха капитализма, за которым наступит следующее будущее» [4. С.346]). Она смещает акцент с системной обусловленности проблем. У большинства людей просто нет выбора: они вынуждены брать кредит ради жилья и участвовать в изматывающей конкуренции. Но вместо поиска структурных решений Соловьев предлагает читателю очередной тренинг личностного роста, облеченный в философские одежды.
Разница лишь в том, что целью провозглашается не финансовый триумф, а «достаточно хорошая жизнь» и внутренняя гармония. Различие этих видов тренингов незначительно. В рыночной экономике ценность субъективна: вчера символом успеха были карьера и автомобиль, сегодня — возможность читать философские труды и обладать свободным временем на поиски своего «Я» на Бали. Все это привилегии, которые не могут себе позволить закредитованные прекарии, занятые выживанием. Им же, по совету автора рассмотренной книги, остается лишь «поучиться финансовой грамотности»
Литература
1. Брукс Д. Бобо в раю. Откуда берется новая элита. М.: Ад Маргинем, 2023.
2. Мунк Я. Ловушка идентичности. История об идеях и власти в наше время. М.: Individuum, 2025.
3. Реквиц А. Общество сингулярностей. О структурных изменениях эпохи модерна. М., Берлин: DirectMEDIA, 2022.
4. Соловьев А. Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни. М.: АСТ, 2026.
5. Соловьев А. Эпоха выгорающих супергероев. Как саморазвитие превратилось в культ, а погоня за счастьем завела нас в тупик. М.: Альпина Паблишер, 2025.
6. Хан Б.-Ч. Агония эроса. Любовь и желание в нарциссическом обществе. М.: АСТ, 2023.
7. Хан Б.-Ч. Аромат времени. Философское эссе об искусстве созерцания. М.: АСТ, 2023.
8. Хан Б.-Ч. Инфократия. Истина и свобода в цифровую эпоху. М.: АСТ, 2025.
9. Хан Б.-Ч. Кризис повествования. Как неолиберализм превратил нарративы в сторителлинг. М.: АСТ, 2023.
10. Хан Б.-Ч. Общество усталости. Негативный опыт в эпоху чрезмерного позитива. М.: АСТ, 2023.
11. Хан Б.-Ч. Топология насилия. Критика общества позитивности позднего модерна. М.: АСТ, 2024.
12. Al Gharbi M. We Have Never Been Woke: The Cultural Contradictions of a New Elite. Princeton: Princeton University Press, 2024.
13. Bianchi R., Schonfeld I. S. Examining the Evidence Base for Burnout. Bulletin of the World Health Organization. 2023. Issue. 101.
14. Bowles N. Morning After the Revolution: Dispatches from the Wrong Side of History. New York: Thesis, 2024.
15. Karataş İ. B. Toward a Critique of Critique: Paradoxes of Byung-Chul Han and the Dialectic of Despair and Possibility. Constellations. 2025. https://onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1111/1467-8675.70007?af=R [Дата обращения: 14.05.2026].
[1] «Тапать хомяка» — сленговое выражение, означающее процесс игры в криптовалютный кликер Hamster Kombat в Telegram.
[2] Сокр. “Fear of Missing Out» — страх упустить что-то важное.
[3] Радость от упущенной возможности (англ. joy of missing out).
Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
