1
В текущем году в издательстве ИКАР вышла книга коллектива авторов с интригующим названием «Творение мифов. Герои. История. Политика» [2]. Аннотация сухим языком говорит, что «авторы предлагают принципиально новый взгляд на построение систем национальной самоидентификации и демонстрируют возможности нового медиагеографического подхода для анализа общественных процессов, применяя передовые методики из области политической медиаметрии, анализа больших данных, рангового и факторного анализа». Во времена, когда вопросы национальной идентичности становятся в буквальном смысле вопросами жизни и смерти, выход книги с таким названием и такой аннотацией не может пройти незамеченным. Мы сразу должны оговориться, что содержание ее намного богаче, чем можно отразить в рамках рецензии. Поэтому уделим внимание лишь тем ее моментам, которые представляются наиболее принципиальными.
О чем же эта книга?
Это пособие для тех, кого авторы называют клиопедами — современными мифотворцами. Клиопедия занимается вопросами создания новых, актуальных исторических мифов, ревизии и корректировки мифов старых, а также их закрепления в общественном сознании в основном с помощью пропаганды и утверждения в обществе тех или иных политических концепций, взглядов, точек зрения, т. е. построения системы смыслов [2.С.7]. В условиях состоявшейся политизации истории [3] политическая элита задает направление конструирования памяти в зависимости от потребностей настоящего. Отчасти бремя выполнения заказа ложится на историков, но они только отбирают факты и интерпретации для мифотворцев-клиопедов, привлекаемых для выполнения ответственного политического заказа [2.С.301]. Иными словами, авторы не скрывают разницы между историей и клиопедией. История — наука. Управление прошлым посредством клиопедических практик — главным образом пропаганда [2.С.10].
Поскольку книга посвящена таким трудноуловимым социологически материям, как массовое сознание, ценности и национально-культурная идентичность, возникает резонный вопрос: как себе авторы это представляют и как это измерить?
Массовое сознание предстает перед исследователями как «иерархическое ментальное пространство», состоящее из мифов. Центральным понятием поэтому является «миф-морфоскульптура» (как правило, герой, персона), которое привязано к географии: «характер географической дифференциации мифов целесообразно вести на основе изучения такого культурно-географического феномена, как «гений места»: «в России преимущественно в каждом регионе есть свой местный герой, вызывающий повышенный интерес, но в масштабе всей страны отношение к нему может быть проявлено слабо» [2.С.76]. Государственная пропаганда в ходе создания морфоскульптур часто обращается к этому феномену [2.С.154].
Соответственно, авторы прибегают к измерению отражения морфоскульптур ментального ландшафта. Представление о заслуживающих внимания морфоскульптурах берется из устоявшихся аксиом, по которым идентичность нации (общности) определяется пантеоном ее героев. Герои эти относятся как к прошлому, так и к настоящему. Они служат объединяющими символами. Вокруг них произвольно или целенаправленно, как сейчас, складываются мифы. «Власть «заказывает» образы героев, соответствующие государственной идеологии на определенный момент времени, что приводит к политизации героизма» [2.С.19].
Может возникнуть впечатление, что здесь мы имеем дело с картиной мира, соответствующей скорее первой половине XX века, когда в качестве таких героев мог быть осмыслен даже весь (советский) народ, чем современности. Соответственно, высока вероятность того, что политики, делающие заказ клиопедам, рассуждают в категориях прошлого столетия. Из этого вытекает, что берущиеся за заказ будут склоняться к соответствующей оптике, которая замечает одни особенности ментального ландшафта и преуменьшает или игнорирует другие. Или, что еще вероятнее, рассматривает некие морфоскульптуры преимущественно с точки зрения их способности служить объединяющими символами, тогда как таких морфоскульптур может уже и не существовать, поскольку в восприятии наших современников таких героев, как в прошлом, более не существует. Точнее, сами-то герои существуют, но воспринимаются они если не с точки зрения гегелевского камердинера, то и не так, как прежде.
Авторы это учитывают. Они особо отмечают, что начиная с XX в. феномен героизма «превращается из естественного явления в конструируемое, искусственно создаваемое в соответствии с определенной идеологией», что «в ходе перехода от общества модерна к постмодернити произошла заметная трансформация сущности героического, изменилась модель героя». Герой нового типа «лишен какой-либо укорененности в культурной традиции, свободен от национальных особенностей, политических предпочтений и даже от постоянных семейных связей. Такой герой не спасает человечество собой, а себя за счет человечества. То есть герой теперь это консьюмер-эгоист, даже маргинал-нонкорфомист» [2.С.16-17].
Речь также идет о новых медийных героях, блогерах, инфлюэнсерах, активистах-правозащитниках, чей героизм «часто связан не с реальными подвигами, а с виральной популярностью» [2.С.18]. Героизм, замечают авторы, сегодня редуцирован до способности возвыситься над обыденностью. Он все больше зависит от «цифровой демонстрации» со связанной с нею интернет-полемикой[1]. «Можно предположить, что в дальнейшем образ героя нашего времени будет появляться (и разрушаться) именно в цифровом пространстве, что необходимо учитывать в рамках конструирования национально-государственной идентичности и реализации современной политики памяти» [2.С.27-28].
Каким же образом герои нашего времени отражаются в цифровом пространстве?
2
Персоны в ипостаси мифов-морфоскульптур оцениваются по двум параметрам — массивность (востребованность пользователями Интернета) и консенсусность, которая выражается значением среднеквадратичного отклонения (СКО) популярности фигуры (чем меньше СКО, тем равномернее популярность персонажа по географическим локациям). «Популярность слова/словосочетания, равная 100%, означает, что данная морфоскульптура в данном регионе ничем не выделена. Если популярность более 100%, это означает, что в данном регионе существует повышенный интерес к этой морфоскульптуре, если меньше 100% — пониженный» [2.С.158].
Суть методологии авторы поясняют так. «Клиопед сравнивает популярность двух морфоскульптур, соотнесенных с конкретными персонами в разных регионах или городах той или иной страны. Пусть средняя популярность мифов будет одинаковой, обе персоналии набирают по 100 тыс. запросов в месяц. Но первый персонаж имеет СКО ± 0,5 тыс., а второй — ± 5 тыс. Это означает, что первый одинаково популярен во всех регионах, а популярность второго сильно колеблется от города к городу. Малое СКО чаще всего наблюдается у сверхпопулярных персоналий из мира шоу-бизнеса. Например, σ для певицы Аллы Пугачевой было равно (относительно среднего уровня популярности по городам РФ) в марте 2019 г. всего 0,08, а у преп. Сергия Радонежского, популярность которого высока в центральных и северных областях России, но исчезающе мала в национальных автономиях, эта величина зафиксирована на уровне 1,9. Использование такой методики позволяет лучше понять, какие морфоскульптуры могут считаться объединяющими символами при конструировании и сохранении национальной идентичности» [2.С.156-157].
Разумеется, при таком подходе неизбежно сомнение: действительно ли мы измеряем реальную популярность персон, не говоря уже о степени их значения для конструирования и сохранения национальной идентичности? Отсюда вытекают уточнения в духе, что определение «значимая морфоскульптура» соотносится с востребованностью (активным присутствием) в повседневной жизни пользователей информации по тем или иным причинам «следов» исторических персонажей. «Так, для «лидера спроса» Александра Пушкина это связано в первую очередь с процессом школьного образования и изучения русского языка, для Иосифа Сталина — с постоянно стимулируемой общественной дискуссией вокруг этой фигуры, для Владимира Ленина, как представляется, с топонимикой» [2.С.128-129]. Иными словами, количество запросов в поисковиках объективно может отражать что угодно, и это «что угодно» далеко не всегда имеет прямое отношение к мировоззрению граждан.
Тем не менее, та часть «что угодно», которая связана с топонимикой и с памятниками, исключительно важна, поскольку ею в значительной степени определяется содержимое ментального ландшафта. Поэтому особое внимание в монографии уделяется отношению к памятникам советского времени на просторах бывшего СССР. Так, на Украине с 2015 г., после принятия закона о декоммунизации, активно сносятся памятники и монументы советским воинам. Сейчас практически во всех городах они уже демонтированы, а оставшиеся монументы сохраняются только благодаря бесстрашию местных жителей и муниципальной власти [2.С.219]. Демонтируются или теряют статус охраняемых советские мемориальные сооружения в Латвии; в Эстонии неизвестные портят памятники воинам-освободителям. «В других постсоветских республиках такой радикальной борьбы с героическим прошлым не наблюдается, но преобладает тренд — переход от наднациональной — советской к этнонациональной исторической памяти [2.С.220].
В Азербайджане власти не сносят массово памятники, но и не защищают. В Узбекистане после ухода Каримова памятники сносить перестали, но уцелевшие мемориалы победителям фашизма «сделали НЕсоветскими, например, все пятиконечные звезды были заменены на восьмиконечные». Власти Таджикистана поддерживают советские мемориальные объекты как часть общей истории, но делают упор на национальных героев. На этом фоне выделяются Киргизия, в которой советские памятники «не подвергаются нападкам, оставаясь важной частью национальной памяти и, конечно, Белоруссия». Правда, «в стране выстраивается собственная белорусскоцентричная версия войны, отличная от концепций других государств, в том числе России. В ней подчеркивается исключительная роль белорусов в борьбе с фашизмом, происходит выделение их среди других граждан СССР» [2.С.221].
3
К каким выводам приходят авторы относительно картины нашего ментального ландшафта? Некоторые из них ожидаемы, другие, возможно, явятся сюрпризом.
Не удивительно, что «в рамках формирования пантеона героев военной истории страны центральное место занимают герои Великой Отечественной войны» [2.С.81]. В то же время «характерной приметой трансформации российского ментального ландшафта является эрозия, «культурное выветривание» морфоскульптур, символизирующих военную героику… Следует выделить снижение значимости для россиян персоналий из мира науки, что очевидно связано с падением авторитета науки в России вообще. В противоходе с этой тенденцией — рост присутствия в общественной памяти русских поэтов… Подобный результат …определен сохранением места соответствующих персоналий в школьных программах». Хотя в предшествующие годы было немало сделано для популяризации имперского периода Российской истории, «наименьшей популярностью среди изучаемых героев в запросах к Яндексу пользуются герои времен Российской империи» [2.С.101-102].
Не все из героев, согласно полученным результатам, подходят на роль объединяющих символов. Точно не годится на нее Ельцин: «даже в момент массового интереса к этой фигуре СКО составило 0,81, а ранее этот показатель вообще зашкаливал — был равен 1,07» [2.С.181]. Ненамного лучше обстоит дело у Дзержинского, который «сам по себе», без топонимики, сегодня достаточно скромная морфоскульптура на российском ментальном ландшафте, и нашел себе место в современной массовой культуре как герой детективных романов и телесериалов. Его СКО равно 0,62 [2.С.183].
Но и с рядом других исторических личностей дело обстоит не просто. Так, «хотя по официальным оценкам, Александр Невский — исторический деятель, особо почитаемый русскими людьми, более правильное утверждение состоит в том, что его популярность фактически высока только на северо-западе и на западе. Невский — «гений места» в Пскове (региональная популярность 4,14), Великом Новгороде (2,77), Санкт-Петербурге (2,00). Юг и восток России интересуются Александром Невским в гораздо меньшей степени. Сказанное определило тот факт, что консенсусность Александра Невского невысока, СКО равно 0,94» [2.С.163].
Александр Суворов очень популярен, но «характеризуется хаотичностью восприятия. Трудно объяснить, например, почему в Челябинске уровень его региональной популярности равен 0,64, а в соседнем Магнитогорске — 2,82. Почему в Москве этот русский военный гений мало популярен (0,76), а в Калуге и Туле сверхпопулярен (6,49 и 3,32 соответственно)?» (с.164). В итоге эта «активная и мощная морфоскульптура на российском ментальном ландшафте» как объединительный символ для формирования идентичности подходит мало (СКО равно 2,0) [2.С.165].
Александр Сергеевич Пушкин — едва ли не самая мощная морфоскульптура на российском ментальном ландшафте, «но в Интернете он «заложник» системы школьного образования и роста масштабов дистанционки» [2.С.169]. То же самое можно сказать и про Ленина. Его морфоскульптура по популярности недосягаема, но в основном из-за топонимики [2.С.175]. Неоднозначен и Юрий Гагарин как символ идентичности: есть регионы, где его популярность низка; например, Новосибирск — 0,6. С другой стороны, его фигура не вызывает отчужденности в национальных автономиях: в Уфе — 1.71, в Казани — 1,18. Зато в Грозном — всего 0,28, хотя в близкой Махачкале показатель нормальный — 1,19. СКО равно 0,65, т. е. вариации популярности по регионам велики [2.С.172].
В качестве объединяющего символа, если уж на то пошло, лучше всех выглядит Сталин. «Показатель выровненности популярности Иосифа Сталина был наилучший из всех рассмотренных примеров: СКО равно 0,06, но сейчас он подрос до 0,22, что связано с эксплуатацией имени вождя в Сочи — там значение ОП составляет 2,1 (популярны экскурсии по сталинским местам)» [2.С.176]. Со Сталиным сопоставим Брежнев — «одна из величественных морфоскульптур современного российского ментального ландшафта». Он «заслужил очень ровную популярность по географическим локациям… СКО для Брежнева мало (0,16)» [2.С.179]. При этом авторы утверждают, что интерес к Брежневу все-таки постепенно падает, а интерес к фигуре Ленина растет.
Исходя из приведенных в книге данных, консенсусность восприятия вряд ли может быть принята в качестве главного показателя персонажей, имеющих значение для сохранения национальной идентичности. С этой точки зрения на роль объединяющего нацию пантеона годятся идолы популярной культуры, а не полководцы и политики прошлого. Так, Алла Пугачева имела в 2019 г. крайне высокую однородность относительной популярности (ОП) по регионам: СКО равно 0,08 и лишь в 2022 и 2025 гг. данный показатель подрос до 0,145 и 0,136 [2.С.185]. Для Владимира Высоцкого в 2025 г. соответствующий индекс составил 0,24. СКО для Николая Баскова равно 0,21: не консенсус, но неплохой средний показатель. У Игоря Талькова показатели консенсусности — 0,13. Виктор Цой имеет «очень хорошую равномерность интереса к своей персоне по географическим локациям: СКО=0,12» [2.С.187-190]. СКО Ксении Собчак равно 0,15, «что соответствует среднему уровню конкордации ее популярности по регионам РФ», СКО Ольги Бузовой — 0,10 [2.С.192-193].
Понятно, таким образом, что используемые авторами методы изучения ментального ландшафта небезупречны, а полученные результаты хотя и интересны, но вряд ли позволяют уверенно судить о способности тех или иных личностей служить объединяющими символами, да еще и так, чтобы они удовлетворяли запросам заинтересованных политических элит.
4
Но может быть другие способы выявления значимых для национальной идентичности морфоскульптур более релевантны? Авторы обращаются и к ним, в частности, анализируя результаты медиапроектов вроде телевизионных опросов «Величайшие британцы» и их аналогов в России и на Украине. Результаты во всех случаях неоднозначны.
«Медиаистеблишмент Соединенного Королевства признал результаты «Величайших британцев» провальными… В список, который предполагал… только «государственно-благодетельных» британцев, зрители включили этнически контрастных ирландцев и шотландцев, которые в общественном сознании закреплены как враги Британии… Нет в списке и европейцев или представителей других континентов…, которые бы считались достойными, чтобы их деяния признали великим благом для Британии. Разумеется, такая ущербная толерантность жителей Туманного Альбиона плохо соотносилась с задачей создания единой системы национальной идентичности с учетом активной миграции. На формировании «Пантеона великих Британцев» поставили крест» [2.С.107-108].
Казалось, таких персоналий, как Черчилль, Дарвин и Шекспир, можно рассматривать как классический пример массивных национально-государственных морфоскульптур, почитание которых освящено многолетней традицией. «Однако такие герои предназначены …для образованной части нации, они не находят отклика среди широкой прослойки социальных маргиналов, которые требуют себе совсем других символов… Если встать на позиции …популизма, то подлинными великими британцами являются принцесса Диана и Джон Леннон. Их популярность …не меняется от региона к региону. Но это кумиры «плебса», они — для потребителей изделий массовой культуры» [2.С.111].
В случае Украины (2007 г., «100 великих украинцев») зрителям был предложен фактически советский набор морфоскульптур, немного разбавленный Бандерой и Черноволом. Авторы замечают: «популярность таких фигур, как Амосов, Лобановский и (менее выражено) Черновол создателями передачи значительно переоценена, а в отношении популярности Шевченко и Франко существует их явная недооценка. Все остальные морфоскульптуры занимают свое «законное» место на ментальном ландшафте. Разумеется, усилия по воздвижению Бандеры не пропали даром, его третье место в рейтинговом списке может считаться достоверным. Однако главный вывод …в том, что на момент выхода передачи …ментальный ландшафт Украины мог характеризоваться следующим образом: …рельеф, характерный для советской Украины, плюс броская новая «возвышенность» — Бандера» [2.С.118]. Все это коррелирует с наблюдениями авторов, по которым Сталин (борец за великую Украину в составе СССР) в нынешнем государстве в 2 раза популярнее среди миллионов интернет-пользователей, чем Бандера (борец за свободу и национальную независимость), а популярность Ленина в 3 раза выше, чем Петлюры. «Можно осторожно говорить, — заключают авторы, — что хаотизация украинского государства посредством «Революции достоинства» явилась реакцией на латентную рекоммунизацию Украины, которая стала очевидной в процессе попыток устранения президента Януковича» [2.С.277].
Результаты выбора главного исторического символа России («Имя России», 2008) также вызывают у авторов «ряд вопросов, главным из которых является плохое соответствие полученного рангового распределения тому, которое следовало бы из теории. Ранжирование выглядит неестественным. Особенно бросается в глаза тот факт, что первые четыре претендента (Невский, Столыпин, Сталин и Пушкин) набрали фактически одинаковые результаты, хотя в системах ранговых распределений такого не случается. Высокая «ступенька» между Иваном Грозным и «аутсайдерами» — Екатериной II и Александром II — также ставит вопрос о достоверности результатов» [2.С.124]. «Если, — обращают внимание авторы, — сравнить ранги, полученные историческими персонажами от зрителей (финальный список, который, как мы уже говорили, сам по себе вызывает много вопросов) и жюри, то невооруженным глазом виден факт переоценки компетентным жюри таких фигур, как Суворов, Менделеев, Александр II и явной недооценки личностей Сталина и Ленина. В любом случае значимая корреляция между двумя рядами ранговых оценок отсутствует» [2.С.126].
Таким образом, в рамках подобного рода проектов крайне трудно добиться результата, отражающего действительную популярность исторических персон. Проекты эти также трудно использовать для формирования национальной идентичности, т. е. выстроить новые мифы-морфоскульптуры на ментальном ландшафте. Причина — «системная несовместимость журналистов, выполняющих госзаказ, с ментально (а следовательно, и политически) расколотой аудиторией, для которой данный интеллектуализированный аттракцион представляет собой …серию футбольных матчей, где уровень экспрессии и агрессии самовыражения задают незримые коллективы — «клубы фанов», сформированные социальными медиа…» Подобные проекты «продемонстрировали не только отсутствие пока единых для российского общества символов, но и нехватку желания сплотиться вокруг ряда образов, способных занять это место» [2.С.132].
Для пантеона, лежащего в основе национальной идентичности, ведущую роль играют герои. Возникает вопрос: а как же антигерои, разве они не играют важной роли в формировании мифов об идентичности? Курбский, Мазепа или Власов в определенном смысле не менее важны для понимания того, откуда мы идем и кто мы есть, чем Иван Грозный, Богдан Хмельницкий и Георгий Жуков. Идентичность нередко формируется по принципу от противного, в чем мы имели неоднократную возможность убедиться на многочисленных примерах истории, особенно последних десятилетий. Они также показывают, что герои и антигерои могут меняться местами или же быть для одних героями, для других — наоборот.
В качестве коллективного антигероя выступает также морфоскульптура диссидента и правозащитника, которая, сыграв неоднозначную роль в отечественной истории, исчезает из ментального ландшафта России. Авторы полагают, что слова «правозащитник» и «иноагент» постепенно становятся синонимами, хотя это еще и не зарегистрировано лексикографами [2.С.289]. Как антигерои осмысливаются и печально знаменитый Герострат, и его популяризатор античный историк Феопомп.
5
Один из ключевых моментов монографии заключается в том, что в ситуации постмодернити не возникают востребованные элитам символы, объединяющие общество. Но как они могут возникнуть, если элиты хотят противоречивого? Символы прежних времен возникали не сами по себе, а в контексте метанарративов, великих рассказов об истории, обществе, человеке и т.д. (идеологий и утопий). Состояние постмодерна же характеризуется тем, что все эти повествования оттеснены на второй и третий план. Но тогда и у морфоскульптур, претендующих на статус объединяющих символов, нет объединяющей силы. Да и сами нарративы, от которых остались морфоскульптуры, должны быть объектами анализа. Если использовать географические и климатические аналогии — они как отступивший ледник, который оставил после себя озера и каменные россыпи. Но в книге метанарративы присутствуют лишь в остаточном виде, как упоминания о реалиях соответствующих эпох, преимущественно советской.
Показателен анализируемый в книге феномен распространенности памятников советским киногероям, который уже представляет собой «мифы о мифах». Создание мифов описывается как процесс привлекательный в силу его безопасности и относительной беспроблемности. По поводу мифов о мифах нет жарких споров и легче достигнуть желанного консенсуса. В то же время и потенциал мифов о мифах ограничен, поскольку советские киногерои — не более чем эрзацы объединяющих символов. Впрочем, можно ли ожидать больше от времени правления «государственной буржуазии», которая «принимает в целях самосохранения концепт ориентации на образ СССР (мы говорим только об образе. — Авт.)» [2.С.302]?
В монографии рассматриваются разные формы ностальгии по советскому прошлому. Ностальгия определяется как создаваемый post factum миф о свойственных прошлому явлениях: образе жизни, идеалах и ценностях, общественном строе, отношениях в обществе. Упоминая такие страновые виды ностальгических фантомных болей, как ностальгия по СССР, югоностальгия (по Югославии), остальгия (по ГДР) [2.С.230], авторы основное внимание уделяют проявлениям ностальгии по прошлому в России. Среди них отмечается система воспроизводства, особенно среди молодежи, позитивных мифов о советском времени [2.С.233]. В то время как изобразительное искусство периода СССР не оказывает никакого влияния на формирование позитивного отношения к советской власти [2.С.241], «советский народный фильм породил такое оригинальное явление современной российской культурной жизни, как замещение, суррогатирование образов официального советского в монументальном искусстве памятниками киногероям. Такие непритязательные образцы скульптуры можно рассматривать как отражение исторической памяти о советской эпохе и ориентиры самоидентификации для жителей стран постсоветского пространства» [2.С.251].
Данное явление объясняется в монографии характерным для постмодернизма отсутствием четких идеологических ориентиров, образа будущего и даже внятной национальной повестки дня. Все это способствует консервации и воспроизводству практически на всем пространстве бывшего СССР именно советской наднациональной идентичности: «мифологизированные образы и символы советского комфортно размещены на ментальном ландшафте, соотносящимся не только с настоящим, но и с будущим» [2.С.253]. Авторы констатируют, что «советская массовая культура, основанная на культуре русской и европейской аристократии, выходит неоспоримым победителем в борьбе за этические и эстетические приоритеты современников» [2.С.302]. Дело выглядит так, что в те времена, когда формирование истинной культуры было возможно, была русская аристократическая культура, потом на ее базе возникла советская, а теперь мы живем на ее развалинах, и национальная идентичность наша, собственно говоря, остаточная. Иными словами, главной причиной ренессанса советского оказывается все та же ситуация постмодерна, в которой морфоскульптуры, сопоставимые по влиятельности с советскими, почему-то не образуются, а на безрыбье, как говорится, и рак рыба.
Но здесь требуется уточнение по поводу того какую роль играет собственно советское и как оно соотносится с русским. Советское для русского — вовсе не временная надстройка, которую можно разрушить, в результате чего откроется собственно русское в химически чистом виде и станет основой национально-культурной идентичности. То, что мы сейчас понимаем под русской культурой, является следствием советского отбора из дореволюционной истории и культуры (т.е. из культуры той самой русской аристократии) того, что было затем атрибутировано русскому народу и культуре. Пушкин, Толстой, Достоевский, Тургенев, Гоголь и т.д. имеют то значение в нашей культуре, которое было приписано им в советское время, а не то, которое было у них в культуре дореволюционного периода.
Утрируя, можно сказать, что русская культура в своей основе то, что большевики в своей время сознательно взяли с собой из дореволюционной имперской культуры на «пароход современности». В результате русское в том виде, в каком мы его знаем и в каком оно актуально, в определяющей степени слилось с советским и является его порождением. Это не хорошо и не плохо, это просто факт. Советское и есть русское, российская национальная идентичность и есть в своей основе советская идентичность, пусть и слегка занесенная как культурными наслоениями последних десятилетий, так и утопическими попытками вернуться в уже очень смутно представляемое дореволюционное прошлое, — хотя бы путем частичного восстановления прежней топонимики.
Поэтому и нарисованная авторами монографии картина ментального ландшафта, в которой преобладает советское, неудивительна не только из-за особенностей нашей топонимики и содержания школьных программ. Определяющим является то, что русскую нацию в ее нынешнем виде сформировал советский период. Это же во многом касается украинской нации, равно как и других постсоветских, которые в той или иной степени получили свою национальную культуру из советских рук.
Возникает впечатление, что пособие для современных клиопедов на службе отечества призвано честно предостеречь читателей об их, клиопедов, нелегкой участи. Ведь им в условиях постмодернити непросто выполнить запрос политиков, сформировавшихся в другую эпоху. Эти политики все еще грезят о некоем единстве, о «ментальном ландшафте», структурированном вокруг негласно утвержденного или «естественным образом» сложившегося пантеона героев. Но в эпоху постмодернити «общество как таковое не способно стабилизироваться в своем единстве» [2.С.303]. Поэтому можно дать заказ на формирование новых морфоскульптур или демонтаж старых, но в масштабе страны это дело дорогостоящее, затрагивающее слишком много разных сфер и с далеко не гарантированным результатом.
Кроме того, «правильные» клиопеды вынуждены конкурировать с недобросовестными коллегами, которые уклоняются от участия в создании высоких гражданских героических мифов и предпочитают подыгрывать «маргинальным идиотам» (под идиотами подразумеваются обыватели, лишенные гражданских добродетелей). «Им, — утверждают авторы, — хочется создать т. н. банк данных о том, что герои на самом деле последние негодяи, а идиотская жизнь со своим пантеоном героев самая правильная. Обслуживающие именно этот социальный запрос клиопеды объективно не граждане. Их удел — историческое забвение. Популярность «раскрутившего» Герострата Феопомпа сегодня в 100 раз ниже популярности персонажа, из которого сей искатель сенсаций сотворил, наверное, первый в истории мем. Не миф, а мем» [2.С.293].
Впрочем, возможно, дело обстоит совсем не так. Мы ведь на самом деле не знаем настоящего имени поджигателя храма Артемиды. Возможно, оно было не Герострат, а другое — замененное на Герострата и затем забытое. Феопомп же честно выполнил свой долг клиопеда, создавшего не миф о герое, достигшем славы, а мем о честолюбивом индивиде, готовом ради славы на все. И кто рискнет отрицать, что этот мем работает до сих пор?
6
Подытоживая, следует сказать, что книга будет бесполезна для любителей старины (неважно — дореволюционной или советской), желающих втиснуть имеющую сейчас место реальную национально-культурную идентичность в жесткие рамки какого-то идеологического заказа. К тому же, какого именно? Из прошлого его не взять, поскольку ни в поздней дореволюционной, ни в поздней советской России действенных нарративов еще или уже не было. Собственно, поэтому царская Россия из всех воюющих держав первой «сломалась» в Первую Мировую войну: когда патриотический и верноподданический порыв первых месяцев выдохся, оказалось, что русские все еще не стали нацией, по степени сплоченности подобной европейским. Россия советская так же «слиняла в три дня», когда выяснилось, что желающих защищать именно советский строй и СССР оказалось не так и много.
При этом постфактум и дореволюционная, и Советская Россия не лишены привлекательности, а герои тех времен — обаяния. Многим те времена (опять же постфактум) представляются едва ли не золотым веком. Современная склонность создавать «мифы о мифах», т.е. о советских киногероях, наиболее точно отражает ситуацию, когда эпоха, в которую эти герои появились, нам уже не слишком понятна (и мы бы, как правило, не хотели ее возвращения), но вот сами эти герои по-человечески симпатичны, потому что нам близки их ценности. Это напоминает чувства, которые мы испытываем к героям времен великих испытаний и бедствий, прежде всего войн: сама война ужасна, но люди, которые выковываются в ее горниле, вызывают искреннее уважение и восхищение. Все это способствует созданию мифов. Но только ли одних мифов?
Клиопеды в описании авторов создают мифы, потому что таковые нужны их заказчикам. Заказчики считают, что народу нужны именно «мифы», т.е. нечто, оценивающееся не в категориях истины и лжи, а в категориях духоподъемности и целесообразности. В то же время для очень значительной части людей (а может, и для большинства), даже если они не являются гегелевскими камердинерами, великие эпохи не то что не существуют, но выглядят не так, как для мифотворцев и их заказчиков. Потому что люди, имеющие жизненный опыт, который противоречит утверждениям мифотворцев, мифам не верят или верят не так сильно, как хотелось бы. Поэтому в их глазах создаваемые клиопедами мифы до всякого кино сразу выглядят как «мифы о мифах», в которых те самые морфоскульптуры, на которых возлагаются надежды политиков и клиопедов, — скорее герои анекдотов (и вытеснивших их мемов) и иных проявлений фольклора.
В 1990-е «проходил процесс аномально быстрого сноса морфоскульптур, характеризовавших советский ментальный ландшафт. Остается пока неясным, за счет чего новые власти России достигли реальных успехов в десоветизации. Вряд ли это было следствием эффективной пропаганды. Скорее, это результат негативно-агрессивного поведения массмедиа по отношению к недавнему прошлому» [2.С.99]. С нашей точки зрения, советские морфоскульптуры были «снесены» не только и не столько из-за «негативно-агрессивного поведения массмедиа». Да и не снесены, а, скорее, развернуты другими своими сторонами, потому что нечто цельное они представляли собой только в воображении ортодоксальных идеологов, в действительности будучи двуликими янусами, одно лицо которых — миф, но вот второе — миф о мифе, анекдот и мем. Материалом, из которых слеплены реальные морфоскульптуры, являются отнюдь не только мифы, но и анекдоты, и мемы. Если мифы создаются преимущественно пропагандой, то анекдоты и мемы — тем самым народом, который в эпоху интернета получил широкие возможности высказывания. Иначе говоря, он получил большие возможности, чем в эпоху Модерна, для вкладывания в морфоскульптуры своих смыслов, для сочинения своих мифов о мифах.
Деятельность клиопеда, таким образом, пронизана метаиронией, поскольку он работает как с мифами, так и с мифами о мифах, оперируя на стыке мифов и мемов. Клиопед может проявлять недовольство по поводу своих коллег, которые вместо востребованных модерновых мифов создают не способные служить маркерами национальной идентичности мемы. Но что, если именно таков заказ современных политиков, который отнюдь не сводится к воспроизводству аналогов прежних морфоскульптур или реставрации старых?
Политика, нацеленная на формирование национальной идентичности [1], конечно, апеллирует к вечности, но политика как таковая живет текущими вопросами, а мемы и троллинг становятся законным оружием государственной пропаганды. В конце концов, опыт прошлых поколений не проходит бесследно как для политиков, которые извлекают уроки из крушения прежних объединяющих символов, так и клиопедов, которые выполняют их заказы. И те, и другие могут лишь предполагать, что думает гражданин, набирая на клавиатуре имя Пушкина или Сталина, — ведь они не единственные мифотворцы и мемоделы в этом мире.
Литература
1. Кочетков В.В. Национальная и этническая идентичность в современном мире. Вестник Московского университета. Серия 18. Социология и политология. 2012. № 2.
2. Николайчук И.А., Савельева М.А., Якова Т.С., Янгляева М.М. Творение мифов. Герои. История. Политика. М.: Издательство ИКАР, 2026.
3. Чернавская В.Е. Политизация истории как стратегия создания новой государственной идентичности: лингвистический анализ. Политическая лингвистика, 2013, № 4 (46).
[1] Один из разделов монографии недаром называется «Мессенджер Telegram как цифровая Аллея Славы».
Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
