[1].
1
При сохранении текущего вектора и динамики развития основных глобальных и региональных трендов международного развития к середине XXI века закончатся фактическое оформление и юридическое закрепление полицентричного мироустройства, базирующегося на сосуществовании и взаимовлиянии различных цивилизационно-геополитических центров силы, представляющих ключевые макрорегионы мира. Следует оговориться, что сам принцип обособления тех или иных пространств, а также их географические границы носят условный характер и могут быть подверженными заметным изменениям. Важной тенденцией здесь становится не только обособление экономико-технологических и военно-политических субрегионов, но и наложение на базисные структуры ценностных и, шире, культурных аспектов. Взаимодействия между этими «сверхигроками» определят лицо глобальной политики второй половины текущего столетия и вряд ли остановят передел поделенного мира. Скорее, они усугубят его в условиях нарастающей конкуренции «глобальных проектов».
Базовое взаимодействие участников международных отношений по-прежнему будет выстраиваться как на базе классических международных организаций, самой универсальной из которых будет оставаться ООН или ее аналог, так и через механизмы «сетевых структур» — Группа 7, БРИКС, Группа 20 и др. Являясь институциональным выражением международно-правового признания как высшей формы обретения государственности, многосторонний институт, объединяющий все существующие государства, станет в любом случае играть стабилизирующую роль, исполнять функцию площадки для кодификации международного права, представляющего собой совокупность всех межгосударственных договоренностей.
В этой связи едва ли мировое сообщество будет способно полностью отказаться от Совета Безопасности ООН или его аналога, не только обеспечивающего эксклюзивное членство Великобритании, Китая, России, США и Франции, обладающих правом вето, но и выносящего юридически значимые решения, обязательные для исполнения всеми государствами на планете.
Российская дипломатия очертила контуры возможного реформирования как ООН в целом, так и ее ключевого органа. 23 сентября 2025 года директор Департамента международных организаций МИД России К.М. Логвинов отметил: «Повысить работоспособность Совета Безопасности можно только через расширение представленности в нем стран Мирового большинства, в частности, развивающихся государств Африки, Азии и Латинской Америки. Создание в структуре органа дополнительных мест для стран Запада категорически неприемлемо, поскольку будет препятствовать формированию многополярного миропорядка… Выступаем категорически против ревизии прерогатив постоянных членов Совета Безопасности или их распространения на возможных будущих постоянных членов. Вето — не привилегия и не инструмент давления, а важнейший элемент выработки выверенных и адекватных решений Совета Безопасности. Этот институт препятствует продвижению в СБ ООН односторонних подходов, позволяет нащупывать компромиссы и избегать шагов, …неприемлемых для других» [3].
В условиях продолжающегося противостояния по линии Китай+Россия, с одной стороны, против США, Великобритании и Франции, с другой, все остальные государства-члены ООН, в особенности ведущие центры силы своих региональных подсистем международного взаимодействия (например, Германия, Индия, Бразилия, Япония), а также ведущие интеграционные объединения (ЕС, АСЕАН, Африканский союз) будут по-прежнему бороться за реформу ООН, которая позволила бы каждому из них повысить свой статус внутри глобальной системы верхнего уровня. Тренд западной геополитической мысли на удержание глобального доминирования [1] не дает оснований предполагать, что реформирование и общая корректировка принципов работы существующих международных организаций закончится к середине столетия.
В условиях кризиса ООН как ведущего института многосторонней дипломатии все большую роль будут играть площадки сетевой дипломатии, особенностью которой выступает опора на «гибкие» структуры многостороннего взаимодействия, не предполагающие создание постоянно действующих секретариатов или принятие устава и других обязательных к исполнению документов. В случае обострения конкуренции между «клубными форматами» существует вероятность превращения Группы 20 в компромиссный форум для обсуждения и коллективной выработки правил сосуществования между участниками двух конкурирующих блоков — Группы 7 (США, Германия, Великобритания, Италия, Канада, Франция, Япония) и БРИКС (Бразилия, Россия, Индия, Китай, ЮАР, Египет, Иран, ОАЭ, Саудовская Аравия, Эфиопия, Индонезия). При этом сетевые структуры не будут подменять собой ООН и ее субсидиарные учреждения, а выступать в качестве дополнительных регуляторов взаимопонимания, позволяя де-факто вырабатывать те решения, которые будут де-юре закрепляться внутри Всемирной организации. Как результат, повестка дня таких форумов будет включать не столько финансовые, торговые или экономические вопросы, сколько проблематики политического взаимодействия с прицелом на модерирование ключевых конфликтных узлов.
То есть наличие «двойной» системы дипломатического взаимодействия станет ответом мирового сообщества на продолжающуюся трансформацию характера международных войн в XXI веке. Как и в первой четверти столетия, столкновения между государствами будут подразделяться на две устоявшиеся группы:
- с возможным использованием ядерного оружия и других существующих и перспективных видов оружия массового уничтожения (ОМУ), предполагающих катастрофические одномоментные жертвы и разрушения в случае их боевого применения;
- с использованием обычных вооружений, обладающих ограниченным стратегическим эффектом, одновременно со все более повышающейся локальной эффективностью.
2
Взаимоотношения в рамках ядерной проблематики с высокой долей вероятности будут по-прежнему регулироваться Договором о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО) 1967 года, согласно которому обладать ядерным оружием имеют права только те державы, успевшие создать и испытать его до вступления в силу ДНЯО. В условиях, когда «ядерный клуб» полностью совпадает со списком постоянных членов Совета Безопасности ООН, что порождает дискуссии о несправедливом характере сложившейся архитектуры международной безопасности, все большее количество государств будет стремиться оставаться вне рамок режима нераспространения, причем к Израилю, Индии, Пакистану и Северной Корее могут добавиться не только Иран (который регулярно угрожает выходом из ДНЯО), но и другие страны, полагающие, что наличие ядерного оружия может стать единственной гарантией от внешнего силового воздействия, позволяющей избежать повторения сценариев интервенций США и их союзников в Югославии (1999 г.), Афганистане (2001 г.), Ираке (2003 г.) и Ливии (2011 г.).
Практика предоставления США в рамках глобальной системы противоракетной обороны («ядерного зонтика»), т.е. разработка Вашингтоном гарантий безопасности своим союзникам по НАТО в Европе или вне пределов Альянса в Азии (Япония, Южная Корея и пр.) путем готовности защищать их от ядерной атаки или нападения обычными вооружениями с применением имеющихся у них ядерных сил сдерживания может привести к тому, что и другие члены «ядерного клуба» будут также брать на вооружение сложившуюся практику (Белоруссия). Для стран, находящихся под американским зонтиком «расширенного сдерживания», остается актуальным вопрос о решимости США встать на их защиту в случае конфликта. Детали того, какую именно форму может принять эта «помощь», также не ясны. В Южной Корее есть сторонники разработки собственного ядерного оружия, которое бы сняло вопрос о том, стал бы Вашингтон рисковать Сан-Франциско ради Сеула в случае ядерной войны или нет [6]. «США уже не воспринимаются как надежная страна, какой они были раньше», — заявил Анкит Панда из Фонда Карнеги[2].
Из-за неспособности США и России, на долю которых в рамках отношений стратегической стабильности по-прежнему приходится большая часть ядерных арсеналов, заключить взаимоограничивающие договоры в области контроля над вооружениями (Россия считает, что лимиты на боеголовки необходимо вводить с учетом совокупного потенциала США, Великобритании и Франции, а США — с привлечением Китая), мир в ближайшие четверть века может столкнуться с многосторонней гонкой вооружений, которая приведет к точечной концентрации ядерного оружия в различных регионах мира (Европа, АТР, Ближний Восток и др.) и сокращению (а возможно — и полной ликвидации) зон, свободных от оружия массового уничтожения (ОМУ). Ради стратегического преимущества перед вероятным противником каждый из участников противостояния будет стремиться задействовать весь арсенал возможных инструментов: использование гиперзвука, искусственного интеллекта, роботизированных систем, хакерских атак на критическую инфраструктуру, размещение ядерных боеголовок в космосе или на околоземной орбите, разработка климатического и других перспективных видов оружия.
Хотя в нынешних условиях возможность применения ядерного оружия в доктринах ведущих государств допускается лишь в случае угрозы существования государственности (т.е. как крайняя мера), эволюция военного дела приводит к постепенному размыванию ядерных и неядерных сценариев эскалации, что несет риск для урегулирования текущих и будущих конфликтов с использованием конвенционального вооружения. В условиях такого размывания грани между ядерными и неядерными компонентами межгосударственных противоречий на передний план неминуемо будет выходить проблематика использования химического, биологического и других видов ОМУ. В этой связи важнейшей задачей, которая стоит перед международным сообществом, становится процесс укрепления договорно-правовой базы в области нераспространения и контроля над обычными вооружениями. Речь идет прежде всего о выполнении Вассенаарских соглашений (договоренностей по экспортному контролю за обычными вооружениями, товарами и технологиями двойного назначения) и резолюции СБ ООН №1540 (о создании на национальном уровне эффективных барьеров, предотвращающих попадание ОМУ и средств его доставки в руки негосударственных субъектов), а также универсализации Конвенции о запрещении химического оружия (которую не подписали или не ратифицировали Египет, Израиль, КНДР и Южный Судан) и Конвенции о запрещении биологического и токсинного оружия (вне рамок договора также остается 10 государств).
Важность доведения до конца обозначенных направлений деятельности связана с тем, что ряд государств, в частности США, формально ратифицировав Конвенцию о запрещении разработки, производства, накопления и применения химического оружия и о его уничтожении (КЗХО), постоянно отодвигают сроки ликвидации арсеналов химического оружия (сейчас «дедлайном» значится 2028 год), в связи с чем в последнее десятилетие наблюдались не только растущая политизация деятельности Организации по запрещению химического оружия (ОЗХО) с ее противоречащим нормам международного права атрибутивным механизмом, но и многочисленные попытки обвинить Россию, закончившую ликвидацию своих арсеналов еще в 2015 году, в создании благоприятных условий для использования этого вида ОМУ (поддержка Сирии, дело «Скрипалей» и пр.).
Даже имеющаяся правовая база в области контроля над вооружениями далеко не всегда поспевает за скоростью эволюции военного дела. Так, важнейшей работой на упреждение становится предотвращение размещения оружия в космосе, поскольку Договор по космосу 1967 года предусматривает запрет исключительно ОМУ, а другие виды вооружений теоретически могут появиться в безвоздушном пространстве и на околоземной орбите, став угрозой для международной безопасности в силу глобальности зоны охвата и внезапности возможного применения. Одним из актуальных проектов США в этой сфере является программа «Артемида» NASA, вызывающая опасения о милитаризации космоса вплоть до размещения ядерного оружия на Луне под прикрытием создания базы для астронавтов в кратере Шеклтон. Для энергоснабжения базы на Южном полюсе рассматривается использование атомной энергии, что ставит вопрос о выведении ядерных технологий в космос [8].
В этой связи на площадке Генеральной Ассамблеи ООН еще с 2008 года Россия и Китай как два члена «ядерного клуба» регулярно вносят проект Договора о предотвращении размещения оружия в космическом пространстве, применения силы или угрозы силой в отношении космических объектов (ДПРОК), что служит важной международно-правовой составляющей превентивной дипломатии в том, что касается недопущения милитаризации космоса.
Все большую роль начинает играть практика использования искусственного интеллекта (ИИ) в военном деле, спектр которой весьма широк — от работы с чувствительной информацией (разведка и анализ данных или планирование операций) до боевого применения «умного оружия».
То, что раньше считалось уделом писателей-фантастов и режиссеров эффектных блокбастеров, стремительно становится реальностью на поле боля, когда на вооружение в различные армии мира поступают технологии будущего: самонаводящиеся пули, защищающие от взрывной волны силовые щиты, лазерные боевые системы и роботизированная техника, причем последняя активно внедряется в различные рода и виды войск как для общего снижения потерь личного состава, так и для решения более конкретных задач:
- инженерные работы (разминирование местности и обследование взрывоопасных объектов),
- военная логистика (доставка грузов и боеприпасов),
- разведывательно-дозорные функции (патрулирование и охрана территории),
- ударные и разведсистемы (БПЛА) с элементами ИИ и их массирование на принципах «роя».
При отсутствии в международном гуманитарном праве регулирования использования новых технологий необходимость создания на уровне ООН органа, который бы занимался вопросами отслеживания, контроля и управления их использованием становится все более императивной задачей.
В июле 2024 года Группа правительственных экспертов по технологиям в сфере Смертоносных автономных систем вооружения (САС или LAWS) при ООН попыталась выработать рекомендации для регулирования этого вида вооружений на основе международного гуманитарного права. Среди положений: обеспечить надлежащую подготовку и инструктаж людей, использующих САС; обеспечить, чтобы САС применялись с надлежащим контролем и человеческим участием; ограничить типы целей, которые может поражать САС, и другие положения. Однако достичь консенсуса экспертам так и не удалось [7]. Риски применения САС связывают с исключением человека из цикла принятия решений, скорости и автоматизации этого процесса, размыванием стратегической стабильности, поскольку даже у неядерных стран возникает возможность резкого наращивания как потенциала сдерживания, так и ударных возможностей.
3
Отдельной тенденцией стала гибридизация военных конфликтов, включающая в себя аспект hardware технологий и отдельно — социального манипулирования, хаотизации, проектирования конфликтов, «цветных революций». Разработчики Устава ООН, выступающего ядром современного международного права, смогли добиться одной из важнейших сформулированных целей — не допустить горячей Третьей Мировой войны («спасти грядущие поколения от ужасов войны, дважды принесших человечеству невыразимое горе» [5]), однако конфликтный потенциал в международных отношениях стал постепенно перетекать с глобального уровня на региональный (в эпоху холодной войны), а затем — на локальный (в постбиполярную эру). Таким образом, после распада СССР в 1991 году сформировалось два основных семейства конфликтов:
- классические межгосударственные конфликты;
- внутригосударственные конфликты, интернационализация которых происходит за счет внешнего вмешательства.
Оба пути смогут сосуществовать и перетекать один в другой. Однако несмотря на очевидный сейчас тренд на «силовое решение», существует основанное на опыте понимание, что прямые военные взаимодействия не просто затратны, но и плохо проектируемы (факторы вариативности и случайности), а значит попытки перенести линию фронта внутрь «соперника» и технологически «выдавить случайность» — все еще привлекательная задача. При этом нет оснований полагать, что гибридный инструментарий будет использоваться только одним из сформированных вышеупомянутых блоков и будет полностью игнорироваться другими, а значит количество угроз в этой сфере будет и далее нарастать. Кроме того, существует возможность, что именно гибридные принципы станут одним из трендов конкурентного взаимодействия внутри самих макрорегионов (пример — свежие выборные технологии внутри ЕС и в его ближайшем окружении).
Одним из ярких примеров перехода к силовому воздействию на «демократические процессы» стали последние парламентские выборы 28 сентября 2025 года в Молдавии, претендующей на членство в ЕС. Они проходили на фоне масштабных политических репрессий режима Майи Санду и партии «Действие и солидарность» (PAS) по отношению к оппозиции. Против основных оппозиционных политиков были возбуждены уголовные дела или они подверглись аресту, имели место обыски и произвольные ограничения свободы передвижения, блокировка счетов, массовое запрещение оппозиционных ТВ-каналов, СМИ и соцсетей. Почти треть общего количества партий в стране была запрещена или отстранена от выборов. Подвергаются давлению малоимущие избиратели, пенсионеры и инвалиды в Гагаузии, священники православной церкви. Фактически лишены избирательных прав граждане Молдовы, проживающие в России, значительно снижены возможности для голосования для проживающих в Приднестровье. Факты и свидетельства представлены, например, в докладе Фонда исследования проблем демократии [4].
Парадоксальным образом все ключевые вооруженные конфликты постбиполярной эпохи — от войн, связанных с распадом Югославии до Специальной военной операции (СВО) по демилитаризации и денацификации Украины — вбирали в себя так или иначе элементы первого и второго типа столкновений, что во многом объясняется двумя ключевыми характеристиками военно-политических противостояний конца XX-первой половины XXI в. — асимметрия и гибридизация.
Асимметричные конфликты — это противостояние неравных по ресурсам, силе и применяемым инструментам воздействия антагонистов, в котором более слабая сторона ищет уязвимые места у более сильного соперника, используя нерегулярные методы воздействия (террористические атаки, информационные кампании, диверсии и пр.) с целью нанесения максимального ущерба и слома воли к продолжению конфликта. Сочетание традиционных военных и нетрадиционных (невоенных) методов воздействия сформировали феномен гибридных войн, позволяющий противоборствующим сторонам осуществлять в отношении друг друга враждебные акции в мирное время и без формального объявления войны, причем эти меры могут иметь в том числе и экономический характер в виде различных односторонних рестриктивных мер. Тенденцией становится одновременное введение экономических санкций, провоцирование гражданских волнений и нанесение разовых высокоточных военных ударов по критической инфраструктуре.
Своеобразным кредо новой эпохи военного противостояния может стать выступление Президента Российской Федерации В.В. Путина на заседании Международного дискуссионного клуба «Валдай» 2 октября 2025 г., в котором он отдельно затронул проблематику соотношения традиционных и новых военных инструментов: «Невоенные способы решения военных вопросов… всегда существовали, но сейчас — с развитием технологий — они приобретают новое значение и дают новые эффекты. Что имею в виду? Информационные атаки, влияние на политическое сознание страны потенциального противника, попытки разложить это сознание…
Но если говорить о чисто военной составляющей, то здесь… очень много появляется новизны, связанной… с развитием технологий. И так это у всех на слуху, тем не менее скажу — это беспилотные системы. Причем в трех средах: и в воздухе, и на земле, и на воде. Это беспилотные, безэкипажные катера, это платформы, которые используются на суше, и беспилотные летательные аппараты. Причем это все имеет двойное назначение... Очень многие вещи, которые активно применяются в боевых действиях, …двойного назначения. Возьмите беспилотные летательные аппараты. Они же могут применяться …и в медицине, и при доставке продуктов питания, и при перевозе каких-то полезных грузов — везде. И в боевых действиях.
Это взывает к необходимости развития других систем: …разведки, радиоэлектронной борьбы. Это меняет тактику ведения вооруженной борьбы, на поле боя многое меняется. Теперь уже нет… клиньев Гудериана либо [прорывов] Рыбалко, как было во время Второй мировой войны, сейчас танки используются совсем по-другому. Не… чтобы рассекать и прорывать оборону противника, а …чтобы поддерживать пехоту, причем с закрытых позиций.
Но самое главное знаете что? Скорость происходящих изменений. За месяц, за неделю очень многие вещи меняются. Уже много раз говорил: мы что-то применяем, потом раз — применение высокоточного, скажем, оружия, в том числе большой дальности, что тоже очень важный компонент сегодня, становится менее эффективным… Потому что противник применяет новейшие системы РЭБ. Понял, что происходит, и подстроился. Значит, нам в течение нескольких дней, недели нужно найти противоядие. Это происходит в постоянном режиме, что очень важно, …и на поле боя, и в научных центрах. Это современные изменения, это серьезные новации в ведении современной вооруженной борьбы...» [2].
Таким образом, в условиях хаотизации международных отношений после финала холодной войны Россия столкнулась со всем набором традиционных и новых вызовов и угроз, причем если под первым понимаются риск ядерного столкновения, межгосударственные конфликты или распад государственности с сопутствующей «гражданской войной», то ко вторым — все те типы опасности, которые не только стали развиваться на фоне глобализационных процессов на стыке веков, но и носят трансграничный характер (то есть любое государство может в любой момент столкнуться с этими проблемами) — терроризм, наркотрафик, нелегальная миграция, организованная преступность.
Умелое противостояние всему комплексу вызовов и угроз и будет предопределять существование России в кратко-, средне- и долгосрочной перспективах. В условиях быстрых сутевых и технологических изменений, происходящих внутри хаотизированной системы международных отношений, особое значение приобретает выстраивание ритмичной междисциплинарной экспертно-аналитической работы по оценке международно-политических трендов — как в целом, так и по каждому отдельному направлению. Создание собственного инструментария в этой сфере, основанного на критическом изучении наработанного нами и всеми международными партнерами опыта, становится задачей, определяющей будущий успех проектируемой архитектуры отечественной внешней политики как минимум на среднесрочную перспективу.
Литература
1. Глава ИМЭМО РАН Войтоловский: США намерены удержать доминирование любой ценой. // https://riamo.ru/news/politika/glava-imemo-ran-vojtolovskij-ssha-namereny-uderzhat-dominirovanie-lyuboj-tsenoj/ [Дата обращения: 20.05.2026].
2. Заседание дискуссионного клуба «Валдай». // http://kremlin.ru/events/president/news/78134 [Дата обращения: 20.05.2026].
3. Интервью директора Департамента международных организаций МИД России К. М. Логвинова информационному агентству ТАСС 23 сентября 2025 года // https://www.mid.ru/ru/foreign_policy/un/organs/general_assembly/2048233/ [Дата обращения: 20.05.2026].
4. Парламентские выборы в Республике Молдова: массовые политические репрессии и ограничение свобод граждан. // https://democracyfund.ru/userfiles/Политические%20репрессии%20в%20Молдове%20-%20Интернет.pdf [Дата обращения: 20.05.2026].
5. Устав ООН. // https://www.un.org/ru/about-us/un-charter/full-text [Дата обращения: 20.05.2026].
6. Hancocks P. Why are South Koreans losing faith in America’s nuclear umbrella? // https://edition.cnn.com/2023/01/21/asia/us-nuclear-umbrella-south-korea-analysis-intl-hnk-dst [Дата обращения: 20.05.2026].
7. Hwang E. Lethal Autonomous Weapons: The Next Frontier in International Security and Arms Control. // https://fsi.stanford.edu/sipr/content/lethal-autonomous-weapons-next-frontier-international-security-and-arms-control [Дата обращения: 20.05.2026].
8. NASA Announces Artemis Concept Awards for Nuclear Power on Moon. // https://www.nasa.gov/news-release/nasa-announces-artemis-concept-awards-for-nuclear-power-on-moon/ [Дата обращения: 20.05.2026].
[1] Статья подготовлена в рамках государственного задания Министерства науки и высшего образования Российской Федерации, тема «Совершенствование инструментов управления социально-экономическим развитием Российской Федерации в условиях военных угроз и опасностей», FMGF-2026-0003, № ЕГИСУ НИОКТР 126022417899-3.
[2] Министерство юстиции РФ внесло «Фонд Карнеги за международный мир» (иноагент) в реестр нежелательных организаций
Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
