Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года    0   3305  | Официальные извинения    348   23723  | Становление корпоративизма в современной России. Угрозы и возможности    186   36532 

Солженицын и власть: жизнь во лжи

 

В 2004 г. вышла книга замечательного историка Александра Владимировича Островского «Солженицын. Прощание с мифом» [3]. В ней автор разобрал литературную и политическую биографию А.И. Солженицына. Последняя глава книги называется «Глупость или измена?». Причём оба эти слова адресованы не столько Солженицыну, сколько КГБ. Двенадцать лет спустя в работе «Солженицын, КГБ, крушение СССР» [4, С.321-530] А.В. Островский развил эту тему.

Книга 2004 г. вышла четырёхтысячным тиражом, практически сразу же была раскуплена и стала библиографической редкостью. Сборник «De Secreto», для которого была специально написана вторая работа, вышел суммарно шестью тысячью экземпляров – три издания быстро разошлись полностью, тоже став библиографической редкостью. В связи с этим было принято решение переиздать работу 2004 г.. Это необходимо как в связи с замечательным текстом, так и с той ситуацией, которая складывалась в последние годы по поводу Солженицына и вокруг него – ситуацией, которая отражает некие тенденции в развитии властно-идейной жизни РФ. Кроме того, Солженицын, будучи весьма средним писателем, интересен как фигура в игре под названием «Холодная война», а также в своих отношениях с властью – советской, западной, антисоветской (РФ). В то же время отношение всех этих властей к нему проявляет и сами эти власти, и писателя – как при его жизни, так и после смерти.

Солженицын умер в августе 2008 г.. В сентябре 2017 г. появилась информация о том, что МИД РФ собирался предложить ЮНЕСКО сделать 2018 г. – год столетия со дня рождения А.И. Солженицына – годом Солженицына. Прочтя первые строки этого сообщения,  я  удивился: если бы речь шла о козыревском МИДе, то всё было бы логично, но нынешний МИД, кажется, другой. Или это только кажется? Но уже следующие строки внесли ясность: реальным инициатором является правительство РФ – «благую весть» об этом сообщил на брифинге журналистам тогдашний руководитель аппарата правительства в ранге вице-премьера С. Приходько (тот самый, который в 2018 г. в компании с О. Дерипаской попадёт в неприятную историю с «девушкой пониженной социальной ответственности» пэтэушного облика по кликухе «Настя Рыбка» и после скандала будет вынужден тихо покинуть хлебную должность). Он разъяснил, что оказывается, ещё в 2015 г. правительство разработало «план основных памятных мероприятий, направленных на глубокое изучение и популяризацию наследия автора среди молодёжи и старшего поколения». По задумке инициаторов, год Солженицына также должен был привлечь внимание международного сообщества к творчеству Солженицына.

Последнее звучит весьма «трогательно». Дело в том, что на Западе Солженицына почти забыли, – причём ещё при его жизни там: отработанные инструменты и материалы Холодной войны неактуальны. С началом перестройки и приходом к власти в СССР (неважно в данном случае – по дури или из плохишеско-предательских побуждений) внутренних разрушителей строя, страны, системы надобность во внешних разрушителях типа Солженицына, по сути, отпала. Да и надоел он Западу своими поучениями и претензиями на роль учительного старца – там этого не любят. Не случайно в начале 1990-х, накануне возвращения Солженицына в РФ, во французской газете Le Monde появилась карикатура: у полуоткрытой двери в кабак с бандитами и непотребными девками (так Le Monde изобразил Россию) отирается Солженицын и, просясь внутрь, объясняет охраннику: «Могу быть духовным наставником, совестью нации». Вернуться получилось, с духовным наставничеством и совестью – нет. Но это уже наши дела, а не Запада, где Солженицына с его Нобелевской премией, повторю, подзабыли. (Впрочем, по сравнению с таким ничтожеством как литнобелевка Алексиевич Солженицын, действительно, гигант.)  

И правительство РФ озаботилось напомнить. А заодно приобщить к опусам малочитаемого автора российскую публику различных возрастов. Ну и увековечить память о нём памятником. Сказано – сделано: 11 декабря 2018 г. в Москве открыт памятник Солженицыну. Скорее всего этот памятник, если его не будут охранять, ждёт такая же судьба, как и памятник ему во Владивостоке: на нём с завидной регулярностью появляется вывеска с надписью «Иуда».

 

2

 

Но чем же так дорог и мил властям РФ Солженицын? Может, он, действительно, великий русский писатель, чьи произведения украсили нашу литературу? Может, он, действительно, моральный авторитет, совесть нации, а вся его жизнь – это реализация провозглашённого им принципа «жить не по лжи»? Или всё это мифы, созданные им самим, распространённые Западом в годы Холодной войны и принятые (по каким-то причинам) в качестве правды властями РФ? Может, он действительно великий писатель, а вовсе не «литературный власовец», как его место определили ещё в советские времена?

Разберёмся.

«Продавшимся» и «литературным власовцем» назвал когда-то Солженицына, например, советский историк Н.Н. Яковлев, и эту точку зрения разделяли в советские времена многие. Кто-то скажет: но то советские времена, пропаганда, призванная опорочить борца с Системой. Но посмотрим, что писали и говорили о Солженицыне в советские времена на Западе. Замечательный американский писатель Гор Видал назвал Нобелевского лауреата просто: «плохой писатель и к тому же дурак». Для блестящего мыслителя А. Шмемана Солженицын был нарциссом с манией величия, для А.А. Зиновьева – объектом глубокого презрения, лжецом. Да и в РФ далеко не все в восторге от Солженицына как писателя (достаточно вспомнить, что писал о нём Ю. Поляков) и как деятеля. «Насквозь лживый и продажный мерзавец, разрекламированный на весь мир», – так определили Солженицына А. Беляков и О. Матвейчев в отличной книге «Ватник Солженицына» [1]. «Глумливый предатель-дезертир-стукач» (их же определение). Эти авторы не одиноки в своей оценке.

«Лживый» – этот эпитет постоянно сопровождает Солженицына. А как иначе? Трудно сказать, когда он не лгал. Пытаясь представить себя «боевым офицером», он как-то «забыл», что в боевых действиях, по сути, не участвовал. Попав в феврале 1943 г. на фронт, Солженицын вовсе не провоевал всю войну командиром артиллерийской батареи, а служил в звуковой батарее радиоразведки. Причём служил в довольно комфортных условиях. Он вообще умел устроиться с комфортом, – даже в лагере. Сидел под Москвой и в Москве (лагерь № 121 на Калужской заставе); был завпроизводством, помощником нормировщика, затем – 4 года шарашки (математик, библиотекарь – не пыльно). «Самый лёгкий вид ареста» – так сам Солженицын писал о своём аресте.

Почему так? Скорее всего потому, что в начале 1945 г. Солженицын согласился стать стукачом (оперативный псевдоним «Ветров»), доносящим о готовящихся побегах. 20 января 1952 г. он ставит администрацию лагеря в известность о подготовке зэками восстания. В действительности, как пишут А. Беляков и О. Матвейчев, «никакое восстание не планировалось; небольшая группа заключённых собиралась пойти к начальству с просьбой» [1]. Полагая, в соответствии с доносом Солженицына, что небольшая группа – это авангард восставших, лагерное начальство приказало открыть огонь. То есть перед нами доносчик,  намеренно виновный в гибели людей.

Впрочем, доносил Солженицын не только на чужих ему людей, но и на близких. Будучи арестован в феврале 1945 г., он во время следствия оболгал ближайших друзей и даже жену, показав, что это отъявленные враги советской власти с большим стажем антисоветской деятельности. В результате, например, его школьный друг Виткевич получил 10 лет (сам Солженицын – 8). И в более позднее время, во второй половине 1960-х – в начале 1970-х годов, Солженицын будет сознательно подставлять людей, как пешек в своей игре, под удары власти, используя это в качестве доказательства репрессивного характера системы. Причём он сам откровенно опишет эту методу в книге «Бодался телёнок с дубом», – там хватает подобных циничных пассажей.

Только крайние апологеты Солженицына, вроде автора бесстыдной и бессовестной биографии Солженицына Л. Сараскиной не заметят этого; точнее, приложат все усилия, чтобы не заметить откровения их героя, действия которого по отношению к ряду людей вполне можно назвать палаческими. Собственно, и сам «герой» об этом проговаривается. Так, в книге «Архипелаг ГУЛаг» есть прелюбопытнейшее место, где он характеризует себя так: «вполне подготовленный палач». И далее: «…может быть у Берии я вырос бы как раз на месте (подч. мной. – А.Ф.)… да ведь это только сложилось так, что палачами были не мы, а они». Есть у Солженицына подобного рода обращение и к деятелю другой эпохи: «…а и скликнул бы нас Малюта Скуратов – и мы бы не оплошали».

Продолжал Солженицын, мягко говоря, «фантазировать» и в лагере, и в ссылке, и на воле. В 1955 г. он отправил на имя Н.С. Хрущёва прошение о помиловании, где главным аргументом станет онкологическое заболевание на стадии метастаз, проникших в лимфатические узлы. Однако врачи заболевания не обнаружат. Позднее, в «Раковом корпусе» Солженицын опишет свою болезнь. Однако медики, которым довелось прочесть книгу, отметят: симптомы и ход болезни описаны нечётко и некорректно, словно с чужих слов, а не по собственному опыту.

Ещё одна ложь – это то, как якобы бедствовал Солженицын в СССР вплоть до эмиграции – «жил на один рубль в день». На самом деле в «Новом мире» он сразу же начал получать большие гонорары, а с марта 1963 г. на его счёт пошла и валюта – гонорары за перевод повести «Один день Ивана Денисовича». С неё началось восхождение Солженицына к всесоюзной и мировой славе, и на ней имеет смысл остановиться чуть подробнее.

 

3

 

«Один день…» написан на злобу дня и появился в нужный для Хрущёва и его группы момент. Борьба в верхушке потребовала нового витка разоблачений Сталина, что и было сделано на XXII съезде КПСС. Обстановка способствовала публикации, в «Новом мире» тематику повести приняли «на ура» – она весьма соответствовала политической конъюнктуре. Как заметил не кто-нибудь, а Лев Копелев, «солженицынская смелость – это смелость человека, первым ступившего на разминированное поле».

На рекламу «Одного дня…» ещё до выхода повести был брошен советский пропагандистский аппарат, и средненькую повесть возвели в ранг литературного достижения. Даже в оформлении книги, вышедшей отдельным изданием сначала в «Роман-газете», Солженицын остался верен себе: как он сам признался, фото на обложке было таким, каким нужно: мы изобразили «выражение замученное и печальное». Не случайно Варлам Шаламов – человек, который отсидел в лагерях не 8, а 18 лет, причём в условиях несравнимо тяжелее солженицынских (читай «Колымские рассказы»), и в суровой порядочности которого нет оснований сомневаться, познакомившись с Соженицыным, охарактеризовал его как дельца: «Деятельность Солженицына – это деятельность дельца, направленная на личный успех со всеми провокационными аксессуарами подобной деятельности». Показательно, что Шаламов категорически запретил Солженицыну пользоваться его, Шаламова, архивом, до которого тот так хотел добраться.

Солженицын стремился сделать карьеру большого советского писателя: передавал заискивающие приветы Н.С. Хрущёву («Из литераторов моего круга я не знаю никого, что бы так легко и беспардонно врал и льстил партийному руководителю», – это В. Войнович о Солженицыне); лебезил перед М.А. Шолоховым, А.Т. Твардовским, другими литначальниками; позже он выльет немало грязи и на Шолохова, и даже Твардовского, своего главного благодетеля, пнёт. Ну что же, как говорил Гамлет, неблагодарность есть свойство низких натур.

«Один день…» был выдвинут на соискание Ленинской премии – то был пик в карьере Солженицына как советского писателя. Получи он вожделенную премию, и, можно не сомневаться, КПСС обзавелась бы ещё одним «подручным партии», как называл совписов Хрущёв. Но – не сложилось. Премию получил О. Гончар. Солженицын страшно обиделся на советскую власть, однако ещё несколько лет пытался делать карьеру советского писателя – ходил на приём к министру культуры П.Н. Демичеву, отрекался от каких-то своих старых произведений (например, от «Пира победителей»), от зарубежной публикации «Ракового корпуса», систематически не подписывал никаких обращений к власти в защиту подвергавшихся преследованиям инакомыслящих, будь то Ю. Синявский, А. Даниэль, И. Бродский, П. Григоренко или А. Марченко. «Они избрали свою судьбу сами», – так Солженицын мотивировал свой отказ.

 До поры он не желал превращаться в борца с властью, поскольку всё ещё рассчитывал на советскую карьеру. Однако, во-первых, шансов на неё становилось всё меньше; во-вторых, амбиции Солженицына стали расти непомерно его реальному статусу – хотелось быть не просто писателем, а учительным старцем, наставляющим общество и, самое главное, власть; в-третьих, будущий лауреат стал всё больше заглядываться в сторону Запада как альтернативного варианта карьеры, но уже не советского, а мирового масштаба. Был и четвёртый фактор, но о нём позже.

Постепенно Солженицын стал склоняться к тому, чтобы сделать ставку не на СССР, а на противостоящую ему систему. Какое-то время (февраль 1965 – февраль 1967 г.) он работал в обоих направлениях одновременно, всё более, однако, склоняясь к «западному» и превращая советское в элементарную – до времени – мимикрию. Но для этого надо было привлечь внимание к себе Запада. А средство было одно – открыто вступить в конфликт с советской системой, советской властью. И Солженицын начал провоцировать власть.  Тут к тому же – как по заказу: в октябре 1965 г. КГБ демонстративно изымает у него часть архива – и внимание было привлечено. В мае 1967 г. наступил «момент истины» (если слово «истина» хоть как-то может быть соотнесено с Солженицыным). Ещё в марте «мэтр» взялся сочинять обращение (по сути – политическое) к IV Всесоюзному съезду писателей СССР. За пять дней до открытия съезда он начал рассылать своё письмо, и 31 мая оно было опубликовано французской газетой «Le Monde», после чего его стали перепечатывать другие издания, в том числе эмигрантские.

Вот как сам Солженицын – внимание! – характеризует ситуацию: «…ведь Запад не с искажённого “Ивана Денисовича”, а только с этого шумного письма выделил меня и стал напряжённо следить». Иными словами, сигнал был подан и принят. На Западе поняли: появилось нечто, что можно использовать в качестве орудия в Холодной войне. Прав был В. Шаламов, написавший позднее Солженицыну: «…Пастернак был жертвой Холодной войны, Вы – её орудие».

Как заметил Г.А. Морев, в середине 1960-х Солженицын перестал быть литератором в традиционном смысле; все его произведения после этого срока – силовые акции, все тексты – удары по СССР. Именно с середины 1960-х и особенно на рубеже 1960–1970-х годов к Солженицыну в его новом качестве начинают присматриваться западные спецслужбы и – под определённым углом, сообразным новым задачам – КГБ. Вскоре рукописи Солженицына находят свой путь в парижское издательство YMCA press.

 А. Флегон, автор книги «Вокруг Солженицына», писал, что именно американская разведка была действительным хозяином эмигрантских изданий, включая YMCA, которая финансировалась ЦРУ и русским отделом Госдепа. Выскажу предположение о том, что поворот Солженицына от литературы к рекламно-конфронтационной (по отношению к СССР) политике был связан не только со стремлением сделать карьеру на Западе (в мировом масштабе), но, помимо прочего, со следующим. При всей эгомании, при всём представлении о собственном величии подсознательно Солженицын, скорее всего понимал, что ни новым Толстым, ни даже новым Шолоховым ему не стать – не допрыгнуть. Кстати, именно поэтому он так ненавидел Шолохова и клеветал на него – хотелось занять его место. Не будучи способным создать нечто даже близко подходящее к уровню не только «Тихого Дона», но также «Поднятой целины» и «Донских рассказов», он стремился отнять у Шолохова великий роман, отказывая в авторстве. Это похоже на логику подлеца Ромашкова («Ромашки») из каверинских «Двух капитанов»: не будучи способным на такую любовь, которую испытывал к Кате Татариновой Саня Григорьев, он – в подлости своей – мог только одно: постараться отнять у него Катю, в чём сам откровенно признался Григорьеву.

 

4

 

 Но, может, Солженицын, по крайней мере, крепкий мастеровитый писатель, мастер пера?

Нет, не тот случай.

Начать с того, что есть существенная разница между теми работами Солженицына, которые редактировал сильный редактор (например, А. Берзер в «Новом мире»), и теми, которые будущий нобелевский лауреат редактировал сам. Если первые короче вторых (отредактированный Берзер, т.е. отжатый от «воды» – повторов, длиннот, стилистической разноголосицы с перебором псевдорусских выражений – «Один день…» уменьшился в три раза!), более цельны и осмысленны, то вторые – длинные, рыхлые, рассыпающиеся на куски тексты; достаточно взглянуть на графоманское «Красное колесо».

В серьёзном литературном таланте Солженицыну отказывали весьма разные, нередко принадлежащие к различным литературно-политическим лагерям писатели и критики: В. Войнович, В. Лакшин, Б. Сарнов, Ю. Поляков и ряд других. Думаю, все они подписались бы под вердиктом В. Шаламова: «Солженицын – писатель масштаба Писаржевского». Отмечают исследователи и искусственный псевдорусский язык Солженицына – язык горожанина, старательно канающего под якобы простой исконно русский говор.

Из всего сказанного – простой вывод: Солженицын – тотально сфальсифицированный по политическим причинам литератор; посредственный писатель третьего (в лучшем случае) ряда.

 

5

 

Чтобы реально стать орудием Холодной войны, чтобы с полным основанием, подобно Плохишу, прокричать: «Радуйтесь!.. Это всё я, Плохиш, сделал… То-то сейчас грохнет», - Солженицыну нужно было изготовить некий опус, причём не художественный, а политический, бьющий по Советскому Союзу и очерняющий его в глазах западной общественности. Таким «произведением» стал «Архипелаг ГУЛаг». А.В. Островский в фундаментальном исследовании «Солженицын. Крушение мифа» со всей скрупулёзностью установил, что «Архипелаг…» был написан в четыре захода с февраля 1965 по апрель 1968 г.: 90 авторских листов (почти 2000 стр.) за 300 дней, т.е. чуть более 6 страниц плотного текста в день.

Солженицын писал «Архипелаг…», но не публиковал его, а прятал, как он утверждает, по знакомым, и так длилось минимум пять лет – до 23 августа 1973 г. В тот день произошли два события: 1) Солженицын дал большое интервью иностранным корреспондентам; 2) КГБ изъял один из экземпляров «Архипелага…» у Е. Воронянской, которой Солженицын отдал его на хранение (очень похоже на согласованное обеими сторонами – КГБ и Солженицыным – активное мероприятие). После изъятия Воронянская повесилась, и 5 сентября Солженицын дал команду печатать «Архипелаг…» в эмигрантском издании YMCA-Press (Париж).

В тот же день, 5 сентября, советскому руководству было передано написанное в конце августа провокационное солженицынское «Письмо вождям Советского Союза». В руководстве не было единой точки зрения, что делать со скандалистом. Одни (Брежнев, Косыгин) считали необходимым арест, другие (Андропов) – высылку. Уже тогда Андропов чётко зафиксировал, среди кого Солженицын и его писания найдут поддержку – среди десятков тысяч власовцев, оуновцев и других враждебных элементов. И, действительно, в «Архипелаге…» Солженицын с симпатией пишет и о бандеровцах, и о власовцах, пытаясь их облагородить, а фактически – реабилитировать. «Литературный власовец» – эта характеристика приклеилась к Солженицыну и из-за содержания его деятельности в целом, и из-за того, что он выступал на стороне Запада в борьбе последнего против СССР (но, в отличие от А.А. Зиновьева, не раскаялся и не покаялся в этом), и из-за конкретной позиции по Власову. Своим «Архипелагом…» Солженицын по сути доказал, что он – власовец, причём не только литературный, но и политический.

Вернёмся, однако, к дебатам 1973 г. в советском руководстве – оно колебалось. Солженицын же тем временем повышал градус, накал противостояния. Он использовал неповоротливость зрелой брежневской системы, её мягкость (а, точнее, – дряблость), её оглядки на Запад. Разумеется, тогда не было крайних форм холуйства перед Западом, характерных для большей части постсоветских элит и их медиаобслуги, однако уже тогда была видна зависимость части советского руководства от мнения Запада, с которым хотели дружить («детант»). Вкупе с управленческой неповоротливостью власти всё это давало Солженицыну шанс.

«Советскую власть образца 70-х годов, – пишет В. Войнович в книге о Солженицыне «Портрет на фоне мифа», – Андрей Амальрик сравнивал со слоном, который хотя и силён, но неповоротлив. Ему можно воткнуть шило в зад, а пока он будет поворачиваться, чтобы ответить, забежать сзади и воткнуть ещё и ещё. Так примерно и поступал со слоном-властью Солженицын». Осенью и в декабре 1973 г. советское руководство так и не раскачалось что-либо решить по поводу Солженицына, и в начале 1974 г. он делает следующий ход.

11 февраля 1974 г. Солженицын запускает Манифест «Жить не по лжи» и добивается желаемого результата: его арестовывают, обвиняют в измене Родине и лишают советского гражданства. На следующий день, выдав приличную одежду (включая пыжиковую шапку) и 500 западногерманских марок, его сажают на самолёт и отправляют на Запад. Здесь в 1975 г. он получает Нобелевскую премию по литературе – за «Архипелаг ГУЛаг». Впрочем, то, что здесь литературой и не пахнет, а речь идёт сугубо о политике – об антисоветской политике, о Холодной, информационно-психологической войне против СССР, - писала даже западная пресса. Ограничусь только одним примером: влиятельная западногерманская Die Welt охарактеризовала Нобелевскую премию Солженицына как политическую демонстрацию. То есть, проще говоря, расценила «нобелевку» как 30 серебреников.

Исходно немалую роль в шустрении по выдвижению Солженицына на Нобелевскую премию сыграл НТС – Народно-Трудовой Союз, организация ярых антисоветчиков, ставившая задачу свержения советского строя (до середины 1950-х годов – исключительно насильственного). «Окормляли» НТС ЦРУ и БНД. Впрочем, как выясняется, не только ЦРУ и БНД, но и КГБ. А.В. Островский в своей работе о Солженицыне ссылается на бывшего работника 5-го Управления КГБ СССР подполковника А.Н. Кичихина. «Многие  наши сотрудники в кулуарах управления, – подчёркивал подполковник, – говорили довольно откровенно: если бы КГБ не подкреплял НТС своей агентурой, Союз давно бы развалился... Получалось, что мы подпитывали НТС и кадрами, и, так сказать, интеллектуально»[3, С.565].

Признание А.Н. Кичихина – не хвастовство и не преувеличение. Эмигрантские организации с самого их возникновения были нашпигованы советской агентурой. Что касается НТС, то В. Буковский вообще называл его «организацией-двойным агентом», искусственно поддерживаемым и  ЦРУ, и КГБ, – так сказать, совместным предприятием (создаётся впечатление, что таким же «совместным предприятием» был с определённого момента и Солженицын, не говоря уже о диссидентском движении в СССР). Другие вопросы – какие функции выполняла эта агентура в эмигрантской среде и какую роль это сыграло в конечном счёте в разрушении СССР.

Особенно активизировался НТС на рубеже 1960–1970-х годов. Здесь и кампания за присуждение Солженицыну «нобелевки» (публикация в 1969 г. в сотрудничавшем с НТС журнале «Часовой»), и деятельность созданной НТС в начале 1970-х спецкомиссии по выработке новых форм в СССР. В опубликованной спецкомиссией брошюре говорилось о необходимости перестройки в СССР: «России нужна не только политическая, но и духовная перестройка». В направлении именно такой перестройки работали НТС и западные спецслужбы, используя Солженицына в качестве ударного инструмента, а его «Архипелаг…» – в качестве орудия психоударной акции.

На Западе Солженицын довольно быстро разочаровал и властную элиту, и эмиграцию. Последнюю он начал поучать, пытаясь стать её неформальным главой, и тут же нарвался на жёсткую отповедь Андрея Синявского. Что оказалось ещё хуже для Солженицына, он начал поучать западную, прежде всего американскую элиту, как ей вести себя по отношению к Советскому Союзу. Выступая 30 июня 1975 г. в отеле «Хилтон», Солженицын призвал президента США Дж. Форда как можно больше и активнее вмешиваться во внутренние дела СССР, усиливая давление на него, в том числе с помощью военных угроз. Американцы охарактеризовали выступление Солженицына как прогитлеровское и глупое, а его самого – как фанатика, который стремится прекратить процесс детанта, разрядки международной напряжённости и вернуть мир в состояние Холодной войны; сотрудники аппарата Форда не рекомендовали ему назначать аудиенцию писателю ввиду «умственной нестабильности» последнего.

Неудивительно, что интерес к Солженицыну и его «Архипелагу…» начал быстро падать: первый том вышел тремя изданиями – 60 тыс. экз., которые разошлись; второго тома разошлось только 4 тыс., а третьего – 2 тыс., и остатки так и были погребены на складах.

Если политический истеблишмент США быстро потерял интерес к Солженицыну, то спецслужбы этот интерес ещё какое-то время сохраняли. ЦРУ  весьма интересовалось лауреатом, как и те круги в США, которые работали на свёртывание разрядки и обострение американо-советских отношений. (Аналогичный интерес был и у части советского руководства – и у тех, кто считал необходимым поддержание определённого уровня конфронтации с Западом вообще и США в частности, и у тех, кто выбрал в качестве главного западного партнёра не США, а воссоздающуюся невидимую Британскую империю[1].) 

Во всём, что делал и писал Солженицын на Западе, он со всей очевидностью выступал как враг СССР, т.е. исторической России, как бы она ни называлась, т.е. как враг русского народа. Впрочем, что же удивляться. Ещё в 1950 г. он хотел, чтобы Трумэн сбросил атомную бомбу на СССР, но Трумэн уже не мог этого сделать, – у СССР появилась своя атомная бомба, что избавило СССР от ядерного удара, а мир – от новой мировой войны.

Неудивительно, что главный герой романа «В круге первом» И. Володин, alter ego автора, спешит сообщить американцам, что СССР вот-вот нарушит их атомную монополию. Для чего сообщить? Чтобы американцы упредили. Упредили как? Атомной бомбардировкой. И мы знаем о немалом числе планов США конца 1940-х годов уничтожения атомным ударом сотни крупнейших городов СССР в духе того, что они сотворили с Хиросимой и Нагасаки, только теперь в масштабе целой страны под названием Советский Союз. Только обретение СССР в 1949 г. своей атомной бомбы, в чём стремился помешать нам alter ego Солженицына из его романа, спасло нашу страну и мир. Остаётся удивляться, что в романе Володина отправляют в лагерь, а не расстреливают, как это должно делать с изменниками Родины и врагами собственного народа.

«Архипелаг ГУЛаг» – это тоже измена Родине, и, поскольку именно за этот опус Солженицын получил Нобелевскую премию, на вопросе об этой книге, её качестве, о том, как она создавалась, имеет смысл остановиться подробнее. И ещё одно. Как это ни парадоксально, но именно «Архипелаг..», благодаря которому Солженицын приобрёл мировую известность,  напрочь ломает его писательскую и гражданскую репутацию и прямо указывает на те секреты его литературно-политической, а точнее подрывной деятельности, которые Солженицын хотел бы скрыть. В этом плане по поводу фальшивки под названием «Архипелаг ГУЛаг» значение имеет всё: и лживое содержание, и структура текста, и стиль, и время появления.

 

5

 

Правы те, кто считает, что «Архипелаг…» – это полный набор мифов, использовавшихся в информационно-психологической войне против СССР геббельсовской пропагандой, а после войны – пропагандой Запада.

Главной задачей «Архипелага…» было представить СССР исчадием тоталитарного ада, которое до сих пор сохраняет сталинские черты, при этом одно из доказательств – оно и в 1970-е преследует таких людей как Солженицын. (Парадокс: даже антисоветчик и русофоб Зб. Бжезинский ещё в 1960 г. отказался от трактовки СССР как тоталитарного общества!) Главное доказательство «адскости» – цифры жертв так называемых большевистских (главным образом сталинских) репрессий. Здесь Солженицын далеко переплюнул лживую книгу Р. Конквеста «Большой террор». На круг у Солженицына выходит 110 млн. убитых и замученных с 1917 по 1959 г.. Абсурдность этой цифры ясна и без документов: если бы за 42 года было изъято из оборота 110 млн. человек, то невозможно было бы ни страну отстроить в 1930-е, ни в войне победить, ни экономику восстановить после войны.

 На беду Солженицына, в 1990-е были открыты архивы. Совместные российско-американские исследования показали: с 1921 по 1954 г. за контрреволюционные преступления было осуждено не 110 млн., не 50 млн. и даже не 10 млн., а 3 777 380 человек; из них к высшей мере наказания было приговорено около 770 тыс. человек. Впрочем, Солженицын «подстраховался» и «соломку» заранее подстелил: он с ходу предупреждает, что его «Архипелаг…» – не точное историческое исследование, а «опыт, импрессионистский взгляд». В его основе – рассказы зэков, «опыт художественного (выделено мной. – А.Ф.) исследования» (в смысле: если что, не обессудьте, не учёный я, писатель, так сказать, импрессионист).  А поскольку «исследование» художественное, то ни ссылок, ни имён, ни источников информации. Вместо этого: «один зэка говорил», «мы верим», «один врач сказал», «мы не ручаемся за цифры, но других нет». Последнее – «других нет» – прямая ложь, они есть, и фальшивка о десятках миллионов «от коммунизма умученных» давно разоблачена. При такой «художественно-свидетельской базе» можно писать всё что угодно: и то, что за невыполнение плана зэков уничтожали ротами, и то, что трупы скармливали собакам, и то, что людей жгли заживо, и многое другое. На данный момент все эти солженицынские фальшивки, как и его «игра в цифирь», разоблачены отечественными и зарубежными историками.

Следует отметить потуги автора «Архипелага…» на философские размышления. Рассуждая о вопросе побед и поражений на примере Великой Отечественной, он пишет: «…благословенны не победы в войнах, а поражения. Победы нужны правительствам, поражения нужны – народу», поскольку, почему-то считает Солженицын, поражения приводят к освобождению народа, к свободе. Получается, что если бы СССР потерпел поражение, то советский народ обрёл бы свободу? Едва ли Солженицын не понимал, что это была бы «свобода» в немецких концлагерях с уничтожением 30 млн. наиболее активных русских по плану «Ост» и низведением до скотоподобного состояния вне культуры и истории всех остальных. Вот такое благословенное поражение придумал для русских Солженицын.

Что тут скажешь? Литературно-политический власовец. И – подумать только! – опус этого персонажа – «Архипелаг ГУЛАГ» – включён в РФ в школьные программы приказом министра образования и науки А. Фурсенко от 9.09.2009 г. Теперь российские школьники будут изучать историю своей страны по лживой и ненавистнической книге. А мы возмущаемся украинскими властями за их подход к Бандере и Шухевичу, негодуем по поводу сноса памятников советским воинам и военачальникам в странах Восточной Европы: неча на зеркало пенять, коли рожа крива, сами хороши: история Солженицына в РФ красноречиво об этом свидетельствует. Чем отличается подход Солженицына к бандеровцам, зафиксированный в книге, которую стараниями Фурсенко и ему подобных обязаны теперь читать наши дети, от того, что торжествует сейчас на Украине?

Те, кто всерьёз анализировал текст «Архипелага…», отметили бросающийся в глаза факт: повторы, дублирование составляют 40% текста. В разных главах высказываются взаимоисключающие точки зрения по одним и тем же вопросам (когнитивный диссонанс?), а сам текст стилистически дискретен, т.е. написан не одним человеком. Правда, Солженицын говорил о том, что у него было много – аж 227 -  помощников, которые собирали материал. Но собирать материал и писать на его основе текст – разные вещи. И фамилия автора на книге – одна, и «нобелевку» получал один человек.

Повторы, противоречия и стилистическая дискретность свидетельствуют не только о том, что текст писал не один человек, но и о том, что его варганили, склеивали в скоростном режиме, не проверяя стыковки и не сводя к стилистическому однообразию. «Отсюда очевидно, – пишут А. Беляков и О. Матвейчев, – что данная эпопея - плод сотрудничества целого коллектива литературных работников. То есть отдельные части книги писались отдельными людьми, а Солженицын осуществлял механическую сводку этого материала, не сумев или не пожелав его вычитать и устранить бьющие в глаза противоречия и нестыковки» [1].

Не успел и/или не пожелал? Чего ждал? Или чего ждали те, кто помогал? А выстрелил «Архипелагом…» срочно, потому что торопился. И/или торопили? Кто?

 

6

 

Одним из первых, если не самым первым внимание на указанные странности обратил и даже объяснил их эмигрант Николай Успенский, профессор-филолог. В 1971 г. в статье «Загадка Солженицына», опубликованной в Нью-Йорке в газете «Новое русское слово», он писал (прежде всего об «Архипелаге…»): «Произведения Солженицына не написаны одной рукой (подч. мной. – А.Ф.). Они носят на себе следы многих лиц разного писательского склада, разных интеллектуальных уровней и разных специальностей». И вывод: «Архипелаг…» сфабрикован в «литературной мастерской» КГБ.

На первый взгляд такой вывод кажется странным: ведь именно КГБ преследовал, прессовал Солженицына, боролся с ним. Но, как заметил А.В. Островский, как-то очень странно боролся: либо всё время бездарно, либо имитируя борьбу. О том, как КГБ мог действовать против тех, кого начальство считало врагами режима, свидетельствуют гэбэшные акции против так называемых «русских националистов». Тут было всё чётко, без намёка на имитацию. Скрупулёзно проанализировав факты, Островский пришёл к выводу, что уже в 1972 г. «Архипелаг…» был у КГБ, и вся история с Воронянской – это инсценировка; КГБ, как пишет историк, «валял Ваньку» и организовывал, добавлю я, акцию прикрытия базовой операции, а Воронянская в этой акции, как это ни цинично прозвучит (мир спецслужб циничен по определению), была расходным материалом, «пешкой», которой «ферзь» и тяжёлые фигуры готовы были пожертвовать.

Сам Солженицын признаёт, что систематически пользовался закрытыми материалами из спецхрана Ленинской библиотеки. Их якобы обеспечивали ему его поклонники из числа сотрудников библиотеки, причём продолжали это делать даже во второй половине 1960-х годов, когда он оказался «под колпаком».  

Я активно работал в спецхране во второй половине 1970-х – первой половине 1980-х годов и свидетельствую: раза два сотрудники, конечно же, могли вынести для кого-то спецхрановские материалы. Однако делать это систематически, тем более для человека, находящегося  «под колпаком» КГБ, было  невозможно. А значит, всё это не могло делаться без ведома КГБ. И вот уж совсем странный факт: 3 июня 1990 г., когда Солженицыну ещё даже не вернули гражданство, КГБ «путём сожжения» уничтожил все 105 дел оперативной подборки на него [4. C. 485]. Подчищали оперативные «хвосты»? И отсюда  вывод Островского: давление на Солженицына со стороны КГБ, включая арест, – это форма прикрытия «какой-то многообещающей деятельности», многоходовой операции.

Подобного рода гэбэшная игра не ограничивалась только Солженицыным (так «играли», например, с Р. Медведевым, который тоже получал от Конторы некие закрытые материалы для работы) и вообще не ограничивались индивидами, – по сути, почти всё диссидентское движение было в большой степени спецслужбистской игрой. Это русских патриотов, или, как называл их ненавидевший их Андропов, «русистов», КГБ давил беспощадно; с либерально-прозападными диссидентами разговор был другой. Помощник Горбачёва А.С. Черняев, опубликовавший поразительные по откровенности и цинизму воспоминания, откровенно пишет: «Андропов не только придумал диссидентское движение и “раскрутил” его, но и дирижировал им». На пару с западными спецслужбами, - добавлю я, - и неизвестно, кто и кем продирижировал в конечном счёте.

Я ни в коем случае не считаю Андропова «засланным казачком», сознательно ослаблявшим СССР, как это полагают некоторые неистовые «ультрапатриоты». Андропов, действительно, нанёс большой вред и СССР, и КГБ, однако все его действия обусловлены тем, как он понимал, во-первых, свои собственные карьерные интересы; во-вторых, интересы своего ведомства; в-третьих, интересы СССР, природу последнего и перспективы социализма. А понимание это было, увы, не вполне адекватным – мягко говоря. Да и команда советников, подобранная Андроповым и унаследованная Горбачёвым, не была ни шибко интеллектуальной, ни по-настоящему патриотичной – циничные фигокарманники.

Что бы ни писали об образованности, начитанности, уме и т.п. Андропова его клевреты, все эти арбатово-бовино-бурлацкие, четвёртый генсек был достаточно ограниченным, не очень образованным, а самое главное – избыточно осторожным человеком. Отсюда – результаты правления, которые, не исключено, могли быть хуже, проживи он подольше. Впрочем, куда уж хуже, ведь сказал же в конце перестройки его (да и Суслова тоже) выдвиженец Горбачёв: «Внуков жалко».

 

7

 

Отдельный, очень важный и проясняющий многое как в солженицынской затее, с одной стороны, так и в советской и мировой политике того времени – с другой, вопрос - время публикации «Архипелага…», выбранный для этого момент. Сам Солженицын так писал о своих планах по поводу «Архипелага…»: «…дам одновременный и страшный залп» между 1972 и 1975 г.. Сместилось к первой цифре – к самому началу 1970-х. «“Архипелаг ГУЛАГ” – книга страстная, – написал В. Войнович, – появилась в такой момент и в таких обстоятельствах, когда миллионы людей оказались готовы её прочесть, принять и поверить в то, что в ней говорилось» [2]. Насчёт миллионов Войнович, пожалуй, переборщил, несколько сотен тысяч – да, но и это немало. А вот в чём он прав, так это в том, что момент публикации книги был выбран очень точно. Забегая вперёд, отмечу: его, по-видимому, определили «плаще-кинжальные коллеги-контрагенты» по обе стороны «железного занавеса», который железным – ещё один антисоветский миф, - конечно же, никогда не был. Каждая из сторон решала свои задачи, но результирующая парадоксальным образом совпала.

Рубеж 1960–1970-х годов – что это было за время в СССР и в мире?

В мире и в СССР развивались в этот период противоречивые   тенденции, которые, переплетаясь, создавали гремучую смесь. В СССР определённая часть номенклатуры – брежневская команда – считала, что на ХХ съезде Хрущёв перегнул палку по отношению к Сталину, и необходима определённая реабилитация последнего. В то же время и в номенклатуре, и в КГБ были силы, которые полагали необходимым продолжать курс десталинизации и не допустить хотя бы даже частичной реабилитации Сталина. В основном то были «птенцы гнезда» О. Куусинена, из которого, помимо прочих, вылетел, а точнее, был вброшен в Большую Власть и Ю.В. Андропов.

В мире, с одной стороны, ввиду ослабления США, наметилась готовность определённых кругов Запада к диалогу с СССР, к политике разрядки международной напряжённости («детанта»), улучшения американо-советских отношений, по крайней мере на время – в кратко- и среднесрочной перспективе, пока США не встанут на ноги. С другой стороны, далеко не все на Западе были рады детанту. К тому же именно на рубеже 1960–1970-х годов правящие круги Запада, его закрытые наднациональные структуры мирового согласования и управления начали готовиться к перехвату исторической инициативы у Советского Союза, что и произошло в середине 1970-х годов.

Таким образом, если брать международный уровень, то «Архипелаг…» появился в момент улучшения отношений (детанта) между СССР и США, чему в немалой степени сопротивлялись определённые круги по обе стороны мировых «баррикад». Что касается советской «сцены», то здесь одной из линий противостояния была так называемая «десталинизация», но это – фасад; в реальности речь шла о векторе дальнейшего развития СССР и мировой соцсистемы – либо по пути совершенствования государственного планирования, реального (а не на словах из речей генсека и его идеологической обслуги) развития социализма, либо его «модификации» на основе рыночных реформ.

В канун XXIII съезда противникам десталинизации удалось сорвать предполагавшуюся на съезде частичную реабилитацию Сталина. Силами КГБ было организовано письмо деятелей науки и культуры против подобной реабилитации (подписи собирал Эрнст Генри), и трусоватая брежневская команда отступила, – но только отступила, причём было неясно – временно или окончательно. Чтобы отступление стало окончательным, «либералы» в ЦК КПСС и КГБ решили использовать Запад и разрядку  в своих интересах. Публикация «Архипелага…» и вызванная ею волна возмущения на Западе «сталинским террором и ГУЛагом» должна была стать серьёзным фактором давления на брежневское руководство извне в его внутренней политике. Уверен: в этом – главная причина игр КГБ с Солженицыным и «Архипелагом…», заинтересованность в публикации этой фальшивки, переброске её на Запад и обеспечения её автора «нобелевки» (впрочем, возможно и «второе дно»).

Здесь мы подходим к весьма вероятному четвёртому фактору поворота карьеры Солженицына с Востока на Запад. Нужен был фактор воздействия в определённых интересах, в определённой ситуации, на определённые круги Запада и СССР путём влияния на общественное мнение. Этим фактором стал «Архипелаг…» как составная часть возможного проекта «Солженицын». Причём в таком проекте совпадали тактические интересы части советской верхушки и стратегические интересы части западных верхушек. Что касается советской стороны, то здесь на короткий отрезок времени парадоксальным образом совпали интересы консерваторов-ястребов («долой разрядку»!) и либералов-глобалистов, готовивших систему к перестройке. И сошлись эти линии совпадения на одной персоне. 

На Западе же публикация «Архипелага…» рассматривалась как мощный залп начинающейся информационно-психологической подготовки к контрнаступлению на СССР, к перехвату исторической инициативы. Квазирыночные реформы в СССР, в реальности ослаблявшие экономику страны, а также работавшая в этом же направлении либерализация режима, включая функционирование либерально-прозападной диссиды, – всё это тоже было в интересах определённых кругов Запада, поскольку ослабляло СССР.

На публикации «Архипелага…» и раздувании фигуры его автора пересеклись интересы определённых кругов западной и советской верхушек: первая использовала вторую – и наоборот, вместе они использовали Солженицына, а он – в меру сил и возможностей – их. Вот такое ménage à trois.

Курс либерально-рыночников («глобалистов») в советской верхушке объективно в перспективе вёл к перестройке именно в том виде, в каком она совершилась, и к реставрации пусть криминально-кланово-коррупционного, уродливого, но капитализма. Впрочем, Западу иной капитализм в России не нужен, да и в самой России иным капитализм быть не может. Принципиальную возможность капиталистической реставрации в СССР на основе перерождения партийно-советского аппарата предсказывал ещё Троцкий; эту опасность чётко понимал и Сталин, зафиксировав её в тезисе об обострении классовой борьбы по мере построения социализма.

Отказ во второй половине 1960-х годов брежневского руководства от рывка в посткапитализм (коммунизм официальной советской идеологии, «Мир Полдня» советской фантастики в лице братьев Стругацких) совпал с дальнейшей интеграцией СССР в мировой рынок, т.е. в мировую капсистему,  с рыночными реформами  и с либерализацией режима: по сути это были разные стороны одной медали.

Всё вместе это работало на превращение определённых сегментов номенклатуры в класс, причём не «в себе», а «для себя». Но чтобы превращение состоялось, чтобы – mutabor!, нужно было превратиться в собственников путём кражи у народа социалистической собственности. Для этого нужно было дискредитировать социализм (хаотическими «реформами»), делегитимизировать власть КПСС и интегрироваться в капиталистическую систему, т.е. перестроиться. Иностранный капитал стал и средством, и союзником (подельником) в этом процессе.

А установление союзничества шло по линии контактов определённых сегментов спецслужб, ведь наиболее уязвимый элемент системы – подсистема, обеспечивающая безопасность системы. Так совноменклатура постепенно превращалась де-факто в передаточный механизм эксплуатации населения мировым капиталом. Ельцинщина превратила «де-факто» в «де-юре», но именно горбачёвщина создала для этого необходимые условия. В результате в кануны столетия русских революций 1905 и 1917 гг. РФ превратилась в реинкарнацию того, чьим отрицанием был СССР, – зависимой от иностранного капитала квазикапиталистической дрябло-самодержавной России.

8

 

…В 1993 г. Солженицын вернулся в Россию, проехав её с востока на запад. Триумфального шествия не получилось. Как не получилось и стать духовным лидером нации. Передача на ТВ не пошла, и её довольно быстро закрыли. Вместо учительного старца вышел занудно-поучающий дед. Правда, «старца» посещали главы государства, по-видимому, полагая, что приобщаются к культуре. Или к тому, что им представляется культурой. И, конечно, на фоне грустном, если не сказать гнусном, басковых и киркоровых, шнуровых и Comedy Club, собчак и бузовых Солженицын – без всякой иронии – культура.

Смерть Солженицына прошла не то что незамеченной, но, как сказали бы французы, «sans beaucoup d’affichage» (смысл: не стала большим представлением). Это было вынуждено признать даже антисоветское «Эхо Москвы»: А. Голубев отметил, что «народу в Академии наук (там был выставлен гроб с телом покойного. – А.Ф.) было совсем немного, жиденькая очередь да репортёры». И, хотя Кремль, как и Белый дом, выразил слова скорби и соболезнования, если брать не только власть, но и, так сказать, «широкую общественность», то Запад откликнулся на почти забытого там Солженицына, пожалуй, активнее, чем РФ. Так и должно быть: для них он не литературный власовец, а ветеран Холодной войны, сражавшийся на их стороне, за что и получил – в разной форме – «корзины печенья да банки варенья».

 

9

 

Остаётся ещё один вопрос: почему существующий в РФ режим (в политологическом смысле этого слова), определённая часть правящего   слоя, т.е. власти настолько празднует Солженицына, что аж на памятник сподвигнулась ему тогда, когда многим действительно великим русским людям мирового масштаба, - например, композитору Георгию Васильевичу Свиридову, - не только памятника в Москве не поставили, но памятную доску с грехом пополам после многих мытарств открыли.

Почему различные сегменты режима прощают Солженицыну покушение на их «священных коров», делают вид, что не заметили его инвективы? Так, непосредственно властный сегмент «не заметил» назойливого (для него) повторения Солженицыным тезиса о необходимости сбережения народа, – ведь в реальности происходит нечто иное как в материально-физическом, так и в духовном, метафизическом плане. Либерально-еврейский привластный сегмент словно забыл то, что Солженицын написал о евреях в раскритикованной в своё время представителями этого сегмента книги «200 лет вместе». Официальная («никонианская») православная церковь вряд ли довольна тем, что Солженицын писал о староверах. Однако в своём праздновании Солженицына «трёхглавая» власть словно не замечает указанных его позиций.

Почему? Что перевешивает их в её глазах?

Самый простой, лежащий на поверхности, ответ таков: бедной в культурном отношении РФ нужна своя классика, и неважно, что практически всё написанное Солженицыным написано до возникновения РФ. Типа того: в Российской империи были многотомные Толстой и Достоевский, а в РФ – многотомный Солженицын. Попытка понятная, но с негодными средствами. И дело не в том, что Толстой и Достоевский не были графоманами, не в недостатке таланта несостоявшегося по глупости властей советского писателя-соцреалиста с мертвенно тяжёлым искусственным языком, автора производственных романов и повестей вроде «Одного дня…» Главное в другом: предатели не выходят в Толстые и Достоевские. Толстой и Достоевский, при всей тяжести и сложности их характеров и судеб, не работали против своей страны, против Родины.

В отличие от россыпи литературных талантов, порождённых советским строем и творивших в советскую эпоху, РФ за 27 лет своего существования не вырастила ни одного крупного, масштабного писателя. Её литературное лицо – это бездарные ПИПы («персональные издательские проекты», как назвал их Ю. Поляков, но никак не писатели), бенефициары «букеров» (М. Розанова назвала их «заебукерами»). На таком безрыбье требуется более или менее крупный «рак», которым можно заткнуть дыру, представив в виде «рыбы»; требуется более или менее крупный карлик-лилипут, которого,  поставив на котурны, можно предъявить в качестве пусть малюсенького, но гиганта-гулливера, «Куинбуса Флестрина» (по-лилипутски – «Человека-Горы»), понимаешь. Псевдоклассик Солженицын с его многотомной графоманией – единственный (для данной власти) кандидат на эту роль. И в этом плане – это литературный приговор постсоветской эпохе.

Во-вторых, Солженицын – ярый антисоветчик. Его антисоветизм в значительной степени носит личный характер, а потому особенно яростен. Оголтелый, чернушный антисоветизм был по сути официальной «идеологией» ельцинского режима; в смягчённом, смикшированном, «долевом» – light – виде он сохраняется и сейчас, проявляясь в фильмах, книгах, высказываниях тех или иных деятелей, короче говоря, являясь элементом идентичности значительной части постсоветских господствующих групп: Солженицын в этом плане – более,  чем  ко двору.

Два десятка лет назад кто-то метко заметил: часть постсоветской верхушки полагает, что она вместе с Западом победила Советский Союз, советский народ в Холодной войне. Солженицын, безусловно, унтер-офицер этой войны со стороны Запада. Выходит, собрат по оружию? И, если сегодня ставят памятники литературному власовцу, то завтра могут поставить памятник Власову – ведь попытались повесить памятную доску союзнику Гитлера Маннергейму в Питере. Призывы к реабилитации Власова (Александров, Быков, другие «спящие») раздаются постоянно. Да, пока это делают отмороженные либерасты, но мы помним, с чего начиналась перестройка и знаем, что такое «окна Овертона». Правы те, кто подчёркивает тот факт, что Солженицын внёс большой вклад в воспитание «пятой колонны» - она особенно чтит «воспитателя».

Наконец, в-третьих, и в-последних по счёту, но не по значению. Идеал Солженицына – дореволюционная, позднесамодержавная Россия, т.е., если называть вещи своими именами, эксплуататорская, с бьющим в глаза социальным неравенством, полукапиталистическая-полупомещичья страна с засильем иностранного капитала, который эта страна в значительной степени обслуживает и в союзе с которым местные господа обирали свой народ. Идеал Солженицына коррелирует с теми представлениями о дореволюционной России как о социальном идеале, которые характерны для определённой части правящего слоя РФ; далеко не последние представители этого слоя говорят и об этом, и о «новом дворянстве». Ещё шаг, и заговорят о «новых крепостных»? И тогда уже никто не посмеет спросить, например, часики – почём? И откуда, болезный, взялись «пенёнзы» на такие «котлы»?

В идейно-политическом плане Солженицын был сторонником православно-монархической модели. Здесь он тоже близок какой-то части правящего слоя, пытающейся разыграть эту карту, – и понятно, почему пытающейся: кому-то реставрация монархии кажется наилучшим способом сохранить «нажитое непосильным трудом» в условиях очевидно надвигающегося двойного кризиса – в стране и в мире. Однако даже то, что Солженицын обрисовал в «Красном колесе», подсказывает: эта схема не сработает, поскольку в русской истории монархия и церковь скомпрометировали себя в феврале – марте 1917 г.. Всё, что позже, это – нарисованное на холсте или, если угодно, «это, рыжий, всё на публику». Пришествие клонов.

Проблема, однако, в том, что клоны долго не живут. Клоны паразитарны по своей природе, и, как только они высосут «базу», умрут вместе с ней. К тем, кто хочет, чтобы было, как до 1917 г., обязательно придёт 1917-й, причём не обязательно в том виде, в одеждах того цвета и под теми знамёнами, что сотню лет назад: История – дама коварная и не прочь поучить нерадивых учеников.

Законы истории неумолимы. Непонимание этого – ещё одна черта, которая роднит Солженицына со значительной частью постсоветских верхов. В этом (но только в этом) плане памятник этому ветерану Холодной войны в центре Москвы, действовавшему на стороне Запада, – такая ли уж случайность?  А как же Бессмертный полк? Ведь власовщина (в любой форме) и Бессмертный полк несовместимы.

 

Post Scriptum

 

В первых строках своей книги А.В. Островский приводит историю о том, как в 1936 г.18-летний Солженицын пришёл в учебную студию Юрия Завадского в Ростовском драматическом театре – он хотел стать актёром. По причине слабого голоса не взяли. Однако «по жизни» Солженицын стал-таки  актёром – и ещё каким.

Он играл всю жизнь – с властями, с обществом, с близкими. Пытался сыграть роль большого русского писателя, властителя дум, Учителя. Но – по делам их узнаете их – именно своими делами Солженицын отвергал и опровергал большое русское писательство как явление; в его делах  было намного больше «казаться», чем «быть», намного больше «жизни мышьей беготни», суеты по поводу я-карьеры, я-образа, а искусство не терпит суеты.

И, чем больше пытался Солженицын косить под большого русского писателя, суетясь с саморекламой, тем яснее становилась суть, тем яснее становилась тщета попыток: «маленький бес под кобылу подлез». Груз великой русской литературы оказался не по силам тому, кого В. Шаламов назвал дельцом и орудием Холодной войны.

Большие писатели не бывают ни дельцами, ни орудиями, ни объектами. Они – творцы и субъекты.

Играя, Солженицын жил в прямую противоположность тому, к чему призывал. А призывал он жить не по лжи. И всю жизнь лгал, создавая один миф за другим – о России, об СССР и, конечно, о себе любимом. Эти мифы и развенчивает книга А.В. Островского. Так История расставляет всё и всех по своим местам.

 

Литература.

  1. Беляков А., Матвейчев О. Ватник Солженицына. М,: Книжный мир, 2018
  2. Войнович В. Портрет на фоне мифа. М.: Эксмо-пресс, 2002.
  3. Островский А. Солженицын. Прощание с мифом. М.: Яуза. Пресском, 2004.

4. Островский А. Солженицын, КГБ, крушение СССР // De Secreto / О секрете. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2016.

5. Смирнов И. Тропы истории. Криптоаналитика глубинной власти. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2020.

 

 

                    

 



[1] Подробней о проекте ее воссоздания и ключевой роли в нем части советской элиты см. [5].

комментарии - 0
Мой комментарий
captcha