Введение
Культура потребления создает различные проблемы как в достижении аутентичности потребителя (далее консюмера), так и в его нравственном облике. Она пропагандирует вещизм вместо духовного развития. Посредством своей инфраструктуры (мода, реклама, брендинг) она навязывает ряд ложных потребностей. Человек приучается быть потребителем и стремиться подчеркивать свой (реальный или мнимый) социальный статус посредством приобретения модных и дорогих вещей. Эта стратегия поведения должна быть постоянной, ведь вещи в эпоху «текучей современности» выходят из моды быстро, и консюмеру требуется перманентно следовать модным тенденциям. При этом консюмеризм как культурная модель разобщает, атомизирует общество, тиражируя индивидуальный подход, заботу о себе без оглядки на социум. Отсюда возникает проблема: какой нравственный образец формирует культура потребления?
Коммерциализация культуры
Из-за различий культур не всегда удается продавать одни и те же товары по всему миру, хотя глобализация и позволяет усреднять потребности людей различных культурных сообществ, приводить их к относительно единому знаменателю. Как отмечается, дети везде одинаковы, и если заставить взрослых вести себя, как дети, то можно продавать одни и те же товары любому поколению где угодно [29]. Иными словами, инфраструктура потребления, взращивая в нас соответствующие фетиши, взрослых трансформирует в детей, производит инфантилизм. «Провозглашая… высшей целью… развития… цивилизации комфорт, "удобство для жизни", человечество тем самым признает, что готово глупеть: это облегчает жизнь …Технологизированному миллиарду угрожает… деградация до состояния рая: "невыносимая легкость бытия". Недобытие. Пустое — невесомо» [10. С.15]. Комфорт важен. Но он не должен вытеснять интеллект, духовность и нравственность.
Потребительские ценности заменяют традиционные установки «Жить ради будущего, ради общего дела» установками «Жить в кайф ради себя любимого» и «После нас хоть потоп!» Аксиологическая сфера становится вульгарно приземленной, индивидуализированной, приватизированной. Мышление в терминах любви к Родине, солидарности, личного вклада в общее благо нейтрализуется. Доминирующей ценностью становится личный успех любой ценой. «В конце концов, если вы живете ради личного потребления, ваша Родина там, где магазинчики получше» [7. С.436].
В условиях потребительства растущее нагромождение вещей сужает спектр человеческих интересов до этих самых вещей, а заодно усиливает страхи потери их. Чем большим количеством вещей и знаков мы себя наделяем, тем более интенсивен страх потери, который стимулирует еще больше приобретений. «Цивилизация учит…, как овладевать вещами, в то время как она должна была бы учить нас искусству освобождаться от них, ибо нет ни свободы, ни "подлинной жизни" без знания, как освобождаться от того, чем владеешь» [25. С.58]. Но важно освобождаться вовсе не в смысле соответствия тенденции: приобрел модный гаджет — временно попользовался им — выбросил его, так как он вышел из моды (но продолжает функционировать) — купил более модный аналог. Надо освобождаться от описанной тенденции.
Общество потребления связано с материальным гедонизмом, следованием неподлинному принципу «иметь», противопоставленному подлинности бытия, с несвободой человека от вещей, которые также обладают потребителем, так как его психическое здоровье определяется обладанием вещами [21, 28]. По замечанию Фромма, личность в акте потребления пассивна; она засасывает предмет потребления, но и сам этот предмет засасывает личность. Объект потребления теряет конкретные свойства, так как его ищут не благодаря его важным для человека качествам, а именно из жадности к обладанию и использованию. Потребление понимается как отчужденная форма контакта с миром, когда мир становится объектом алчности вместо предмета интереса и заботы [22]. Над человеком властвуют созданные им же вещи, и сам он становится вещью. Он чувствует себя большим, когда приобретает единство с продукцией или с компанией. Он существует благодаря своей собственности. В XIX в. умер Бог, а сегодня — человек. Человек рассматривает свою жизнь как капитал, который нужно успешно вложить, и если это ему не удается, то он неудачник. Ценность человека в продаваемости, а не в любви и разуме. Поэтому его чувство собственной ценности зависит от внешних факторов и суждений. Он зависим от окружающих, и его безопасность основывается на конформизме. Потребитель всегда занят — он или работает или развлекается. Ему нет нужды осознавать себя, поскольку он постоянно занят потреблением. Он должен работать, чтобы удовлетворять желания, которые стимулируются и направляются экономической машиной [19]. Выделенная Э. Фроммом дихотомия «иметь или быть» (обладание и экзистенциальное бытие) не просто указывает на качества человека. «Иметь» и «быть» — две принципиально разные формы мировоззрения, два абсолютно противоположных способа мышления и существования, две структуры характера, которые определяют как мысли, так и действия человека.
«У нас потребление представляет собой… удовлетворение искусственно подогреваемой игры воображения, фантастическое представление, отчужденное от нашей …сущности» [20. С.182]. Потребление, принцип «иметь» приобрело статус терминальной ценности, средство превратилось в цель. В результате произошла инверсия жизни человека, его ценностных ориентаций, при которой человек отчуждается от себя, перестает быть мерой всех вещей, а его становятся сами вещи. Принцип «иметь» не трансформируется в более гуманный и аутентичный принцип «иметь, чтобы быть», а остается самим собой. Недаром А. Бадью пишет, что жизнь, основанная на конкуренции и безудержном стремлении к успеху, — это ложная жизнь, а потребительский мир аннигилирует идейность, говоря каждому: «Потребляй, если тебе есть на что; если же нет, заткни пасть и исчезни» и «оставайся таким же человеческим зверьком, как сейчас, потакай своим маленьким желаниям и отказывайся от …идей» [1. С.148-149].
В обществе потребления великое искусство отчуждается. Произведения искусства превращаются в предмет потребления. Так, у многих людей, слушающих классическую музыку или читающих Платона, не вызывают отвращения вульгарные телепередачи; будь их переживание искусства подлинным, они бы выключили телевизоры [23]. Потребление стало самоцелью, являясь удовлетворением искусственно сконструированных прихотей, отчужденных от реального «я», и даже великое искусство, оставаясь непонятым, но «престижно представленным», становится отчужденным (особенно когда оно не рефлексируется, а потребляется напоказ).
Присвоение информации или произведений искусства и познание принципиально различны. Потребительское присвоение носит фетишистский характер. В. Беньямин отмечает, что новизна товара не зависит от его потребительной стоимости и является источником неотчуждаемого обманчивого блеска образов, которые порождаются коллективным бессознательным. Это квинтессенция псевдосознания, агентом которого выступает мода. Беньямин писал про коллекционера, «который всегда сохраняет нечто от фетишиста и через обладание произведением искусства приобщается к его культовой силе» [2. С.27]. В мире потребления каждый становится подобием такого коллекционера-фетишиста. Речь идет о дорогостоящих коллекциях, собранных «на века», которые обладают высокой эстетической ценностью, но коллекционер-потребитель ее познать не в силах; он «просто» коллекционирует, чтобы выдать себя за эстета и знатока.
Высокая культура приобретает инструментальную ценность. Она становится лишь средством возвышения социального статуса «ценителя» в глазах окружающих. Статус «ценителя» обычно возвышается тем, что он готов за посредственное или вообще не обладающее культурной ценностью произведение заплатить необоснованно большие деньги. Потребляя высокое искусство, он далеко не всегда способен оценить его высоту (ибо мерилом ценности обычно выступает рыночная цена), отрефлексировать глубокий смысл объекта искусства, распредметить его. А потребляя низкое искусство, он предпочитает придавать ему высокое значение (если цена тоже высока). Так ценитель, зритель превращается в клиента, потребителя. Преклонение перед искусством трансформируется в потребление искусства. Эта тенденция указывает на эстетическую неаутентичность консюмера.
Ценно то, что широко продается, на что есть спрос, даже если это продукты низовой культуры. Сами цены говорят, что глубокомысленное произведение неконкурентоспособно по сравнению с попсой. Рыночный успех рассматривается как критерий достоинств. Следует вспомнить ряд положений из «Диалектики просвещения». Культуриндустрия скармливает произведения искусства и политические лозунги. Уничтожение предоставляемых образованием привилегий путем распродажи всего и вся не позволяет массам проникнуть в сферу, куда ранее они не допускались, но способствует распаду образования, прогрессу варварской изолированности от культуры. Когда искусство было дорогим (требовало платить деньги за просмотр представления), бюргер относился к искусству с уважением. Теперь, в условиях всеобщей доступности искусства, происходит отчуждение под знаком торжествующей предметности. Вместо критики наличествует механическая экспертиза, вместо уважения — культ выдающихся деятелей. Медиа приравнивают произведения искусства к хламу. Культура настолько подчинена закону обмена, что не обменивается; настолько слепо поглощается в ходе употребления, что более не может быть употреблена. Она сливается с рекламой, которая обещает наслаждение, но редуцируется только к обещанию [24]. Критерии прогресса, истины и красоты не исчезли, но испытывают кризис в условиях, когда на статус мегакритерия претендует его Величество рынок. «…Там, где нет критериев прогресса, Истины, Добра и Красоты, нет и критериев для разграничения благ, потребностей и деятельностей, служащих прогрессу Человека и его производительных сил, и безразличных (а то и вредных) с точки зрения последнего» [3].
Сама суть рыночной экономики предполагает использование всего, что сулит выгоду, даже если оно противоречит высоким моральным, эстетическим или интеллектуальным нормам. Более того, такое использование трансформирует нормы. Поскольку творцы современного искусства озабочены желанием продать свои произведения подороже, падает художественность как таковая. Посредственности (медиократы) правят сегодня бал в политике, экономике, науке, искусстве [5].
Неаутентичность консюмеризма
В наличии у человека потребностей нет ничего предосудительного. Но когда потребности материально-индивидуального характера гипертрофируются и претерпевают уходящую в бесконечность эскалацию, человек утрачивает подлинное существование, разменивая его на предметы обладания и потребления. Еще К. Маркс писал: «...чтобы пользоваться множеством вещей, человек должен быть способен к пользованию ими, т.е. он должен быть в высокой степени культурным...» [16. С.28]. И получается, что культуры не хватает, наблюдается ее дефицит на фоне массового «пользования» вещами, восприятия их как символов статуса, желания показать свою состоятельность через них. «…В ценностном отношении к потребностям и потреблению… отражается масштаб личности» [18. С.94].
Потребительский идеал предполагает гонку за обновлениями, которая не отражает движения за здоровыми идеалами и не способствует саморазвитию. Личности свойственны целостность и незавершенность, она есть нечто реальное и потенциальное, она диалектична. «…Субъективно стремясь реализовать себя во всей своей целостности, во всем богатстве, а не частично, не в какой-то одной определенности, человек находится в абсолютном движении становления целостным… Он постоянно движется к своей сущностной богатой целостности, не становясь …окончательно установившимся и остановившимся... Движение к целостности есть постоянный процесс» [16. С.36], который едва ли мы найдем у консюмера.
Жизнь — «напряженное "усилие во времени", совершаемое индивидуумом…, чтобы преодолевать стихийную и натурально данную ситуацию своего развития, сбываться в собственном мышлении, переживаниях, деяниях и поступках в качестве человека (осмысленно приобщенного к культуре), как открытой возможности самого себя» [13. С.15]. Без такого усилия жизнь, несмотря на внешнюю насыщенность, — потеря времени. «Если переформулировать в критической тональности… высказывание М. Вебера о человеке как единственном существе, которое живет в "паутине смыслов", то следует заключить, что современный человек живет в паутине самообмана, подражающей жизненным смыслам» [14. С.135].
Человек — тот, кто он есть в данный момент, и одновременно тот, кем пока не является. Он постоянно переживает себя, обрекается на некую пережизнь. Когда человек «вырастает» себя, он остается самим собой — ведь ему свойственно трансцендирующее начало. Культура потребления — система развлечений и минимальных усилий интеллекта, воли, эстетического и нравственного чувств.
Есть что-то неподлинное в пространстве соцсетей, где выкладывается «свое, родное» без обмана и фотошопа. Многие консюмеры в условиях главенства моды на «личностное развитие» стремятся выложить свой контент, демонстрирующий его. «Однако… это… не всегда имеет… отношение к собственно личностной форме бытия, а скорее относится к "поставу" или обезличенному корпусу унифицированных техник самопрезентации, производства квазиличностного контента, служащего… образно-семиотической "ширмой", скрывающей глубочайший кризис самоидентичности» [12. С.137]. Налицо не столько саморазвитие, сколько «прокачка» отдельных «скиллов». Или же, что тоже относится к области симулякров, консюмер вместо развития дает отчет о нем: побывал на тренинге и выложил контент, оставил «цифровой след», который вовсе не говорит о получении каких-то содержательных знаний и умений.
Конечно, мы не можем эксплицировать в антропологической реальности «чистого консюмера», равно как, хотя в философии давно известно понятие массы, невозможно определить «по головам», кто из реальных людей является «человеком массы», а кто нет. Идеализация «чистого потребителя» существует только в художественных произведениях или в абстрактных размышлениях. Но, когда мы ведем речь об обществе потребления, мы говорим о тенденциях массификации, разменивающей дух на вещи/знаки.
Инверсивная нравственность в условиях коммерциализации культуры
Культура потребления трансформирует нравственные нормы. Согласно социологическому исследованию молодежи Москвы, более 60% респондентов слово «эгоист» характеризуют как современное, модное, энергичное, яркое, сопряженное с лидирующими качествами и богатством; 90% согласны с тем, что «эгоист всегда достигает цели», «эгоисты популярны», «у эгоистов яркая жизнь», «модно быть эгоистом» [6]. С.В. Шанин отмечает, что агрессивное медиа-стимулирование потребительского спроса помимо желаемых потребительских реакций вызывает в среде молодежи рост двух групп: 1) неудовлетворенных качеством жизни, озлобленных, чувствующих себя обманутыми неудачниками на чужом празднике, 2) максимально прагматичных, не склонных к нравственной рефлексии, предпочитающих созиданию, надежде и терпению манипуляции и «продавливание» по принципу «цель оправдывает средства» [26]. По своему нравственному облику эти группы не слишком далеки одна от другой.
Потребительские формы поведения выступают ненормативными для «нормальной» культуры, но соответствующими потребительской культуре, что доказывает тезис о консюмеризме как инверсивном типе культуры.
Всеобщая коммерциализация и нравственность не могут сосуществовать. Конечно, коммерциализация –не отсутствие нравственности, а совокупность определенных нравственных норм: нравственно то, что ведет к успеху или позволяет казаться успешным. Но, противопоставляя коммерциализацию нравственности, мы противопоставляем ее именно здоровой, социально (а не индивидуально) приемлемой нравственности. Виной тотальной эгоизации является не природа человека, как утверждают защитники капитализма, а он сам, рыночные отношения и связанная с ними культура потребления. Недаром совсем маленькие дети, еще не испорченные «нормальной» культурой, ориентированы на сотрудничество и любовь. Обратимся к данным из статьи Д. Брукса. Если полуторагодовалый ребенок увидит, как человек уронил прищепку, он поднимет ее и вернет ему. Но, если вознаградить ребенка подарком за доброту, его склонность помогать снизится. Когда мы строим академические дисциплины и социальные институты на предположениях об эгоизме, мы упускаем из виду мотивы, которые движут людьми большую часть времени. Если вы ожидаете, что люди будут эгоистичными, вы фактически можете подавить их стремление быть хорошими. Шесть детских садов в Хайфе оштрафовали родителей, которые опоздали забрать детей в конце дня, — и доля опаздывающих родителей удвоилась. Ведь до введения штрафа забирать детей вовремя считалось проявлением уважения к воспитателям, а после превратилось в сугубо экономическое действие. В 2001 г. комиссар пожарной охраны Бостона отменил политику своего ведомства, разрешавшую неограниченное количество больничных дней, и установил ограничение в 15 дней в год. Превышавшим этот лимит урезали зарплату. Этичное стремление служить городу было заменено утилитарной оплатой труда, — и число бравших больничные на Рождество и Новый год выросло в десять раз по сравнению с предыдущим годом [27].
В обоих случаях финансовый стимул сместил этическую составляющую, присутствующую ранее; экономический взгляд заменил моральный. Введением финансового стимула людей подвигали к тому, чтобы отказаться от уважения, альтруизма, сотрудничества и служения и перейти к индивидуальному подсчету выгод и затрат. Человек полагал, что, забрав вовремя ребенка, не отнимет свободное время воспитателя, а после введения штрафа готов платить за опоздание, монетизируя свое свободное время и часы отдыха воспитателя. В другом случае мотив служения городу заместился возможностью откупиться от этого служения. А что, если ввести расчет выгод и затрат в отношения между родителями и детьми, в отношения между супругами? Здесь мы видим, что утилитаризм и эгоцентричность не вписаны в природную данность, а формируются специально. Неудивительно, что путем соответствующей индоктринации общество растрачивает ресурсы солидарности, открытости, доверия. Нас вовлекают в «ситуацию эгоизма», после чего говорят, что эгоизм — природная норма.
По мнению С. Жижека, эгоизм как забота о своем благополучии не противостоит общему Благу, поскольку альтруистические нормы могут быть выведены из эгоистических забот. Индивидуализм против коммунитаризма, утилитаризм против утверждения универсальных норм — ложные оппозиции, поскольку два противоположных варианта сводятся к одному и тому же по своим результатам. Консервативные (католические и другие) критики, которые жалуются, что в современном гедонистически-эгоистическом обществе подлинные ценности полностью исчезли, ошибаются. Истинная противоположность эгоистического себялюбия — не альтруизм, забота об общем благе, а зависть, которая заставляет меня действовать против своих интересов: зло актуализируется, когда я предпочитаю несчастье моего ближнего своему счастью, так что я готов страдать сам, только чтобы убедиться, что мой ближний будет страдать больше. Злой человек не является эгоистом, думающим только о себе. Настоящий эгоист слишком занят заботой о своем благе, чтобы иметь время причинять несчастье другим. Главный порок плохого человека в его озабоченности больше другими, чем собой. Сам эгалитаризм не следует принимать за чистую монету: понятие (и практика) эгалитарной справедливости, поскольку оно поддерживается завистью, опирается на инверсию стандартного отречения, предпринимаемого ради блага других: «Я готов отказаться от этого, чтобы другие (также) не (могли) иметь это!» Зло здесь вовсе не противостоит духу жертвенности, а выступает как сам дух жертвенности, готовность игнорировать свое благополучие, если своей жертвой я могу лишить Другого его наслаждения. Таким образом, истинное Зло заставляет нас действовать против наших собственных интересов [31].
Эта точка зрения — слабое место концепций Жижека. Неясно, как альтруистические нормы могут выводиться из эгоистических забот. Ведь Жижек, будучи марксистом, едва ли имеет в виду здесь воспеваемую сторонниками неолиберализма мифическую «невидимую руку рынка», согласно которой совокупность частных эгоизмов ведет к общему благу. Скорее, стоит в эту формулу вводить триединство: 1) эгоизм, 2) зависть, 3) альтруизм. В данной тройке, если использовать теологическую терминологию, первые два явления означают социальное зло, а третье — социальное добро. Эгоизм выступает формой зла не потому, что он преследует цель причинить дискомфорт другому (он ее не преследует), а потому, что он готов это сделать, если данный дискомфорт окупится для себя; вот почему для его характеристики нередко используют выражение «идти по головам». Поэтому он все-таки имеет время (при необходимости для своего блага) причинять зло другим. Эгоизм и зависть, соответственно, действительно сводятся к одному и тому же, хотя их результаты отличаются. Да, завистливый человек может «насолить» своему соседу за свой счет, и в этом нет пользы, так как он знает, что придется заплатить. Но сосед станет беднее, а наш персонаж, потеряв что-то (небольшую часть денег), будет выглядеть богаче соседа. Это выглядит как готовность потерять тысячу рублей, но с гарантией, что другой потеряет две или три тысячи. Чем не инвертированная форма эгоизма?
В обществе, поверженном рынком, почти все поддается коммерциализации, в том числе человеческие отношения. Или же коммерциализация мешает этим отношениям, становится им «естественной» для данной формации преградой.
Рыночная экономика формирует рыночное общество, как бытие определяет сознание. Если раньше существовали общество и рынок, сегодня — «общество-рынок», где все подлежит покупке и продаже [15]. В нем культивируется тип человека, которого называют экономическим. На других он смотрит как на средство получения прибыли: утрата аутентичного интереса к другому как к человеческому существу диалектически связана с потерей собственно человеческих черт в самом homo economicus. Экономический человек способен быть финансово перспективным, но едва ли его можно называть нравственно, социально (да и в целом онтологически) перспективным. Гедонист-индивидуалист руководствуется императивом «я так хочу», то есть во главу моральных приоритетов ставит свое Я, считая, «что хорошо для меня, хорошо в принципе». Ограничений поведения для него нет, поскольку моральными императивами выступают «все продается» и «деньги не пахнут». Аморальные средства приобретают статус обыденности, когда сам тип культуры абсолютизирует ценность богатства и успеха, но совсем не каждый может стать богатым и успешным.
«Антисоциальное поведение приобретает значительные масштабы только тогда, когда система культурных ценностей превозносит… превыше всего определенные символы успеха, общие для населения в целом, в то время как социальная структура общества …ограничивает …доступ к апробированным средствам овладения этими символами для большей части …населения… Доктрина "цель оправдывает средства" становится ведущим принципом деятельности…, когда структура культуры излишне превозносит цель, а социальная организация излишне ограничивает возможный доступ к апробированным средствам ее достижения. Другими словами, положение такого рода и связанное с ним поведение отражает недостаточность координации, существующей в системе культуры» [11]. В обществе потребления господствуют весьма амбициозные (в смысле дороговизны) цели при ограничении средств их достижения. Это одно из его противоречий.
Р. Мертон писал: «Порок и преступление — "нормальная" реакция на ситуацию, когда усвоено культурное акцентирование денежного успеха, но доступ к общепризнанным и законным средствам, обеспечивающим этот успех, недостаточен» [8. С.4]. Тогда преступные формы поведения как эффективные средства достижения санкционированных культурой потребительских целей становятся почти добродетельными. При феномене «бедность в условиях изобилия и при распространении потребительских ценностей» возникает намного больше аморальных и преступных соблазнов, чем при феномене «бедность в условиях бедности и без распространения потребительских ценностей». Тут уместно привести слова Достоевского: «...в наш век негодяй, опровергающий благородного, всегда сильнее, ибо имеет вид достоинства, почерпаемого в здравом смысле, а благородный, походя на идеалиста, имеет вид шута» [9. С.119-120].
Были замечены явления, не характерные для обуянных конформизмом мещан-потребителей — протесты. Но речь идет не о скоординированных, «оснащенных» классовым сознанием социальных и политических явлениях, направленных против общего противника и несущих позитивную политическую программу. З. Бауман охарактеризовал такие беспорядки как действия «неполноценных и дисквалифицированных потребителей», как потребительский карнавал разрушения, потребительское желание, насильственно воплощенное в жизнь, когда оно не могло быть реализовано «надлежащим» способом (через покупки). Они, конечно, содержали и момент подлинного протеста, своего рода иронический ответ на потребительскую идеологию повседневной жизни: «Вы призываете нас потреблять, лишая нас возможности делать это правильно — поэтому мы делаем это единственным доступным нам способом!» Эти беспорядки — лишь бессильная ярость и отчаяние, замаскированные под демонстрацию силы; зависть, замаскированная под триумфальный карнавал [30]. Как подлинный протест эти действия обладали нулевой степенью аутентичности.
Для общества потребления, «воспитательная» система которого призывает покупать дорогие вещи, не давая большинству такой возможности, характерен высокий уровень преступности. Ее рост зависит от самой логики потребительского «воспитания», формирующей огромные соблазны. Так, число грабежей на 100 тыс.чел. с 1985 по 1988 г. колебалось от 21 до 29,9, с 1989 по 1991 — от 51 до 68,8, а в 1992 г. резко возросло до 110,9, в 2006 г. дошло до 250,3. Динамика разбойных нападений представляет аналогичную картину: в 1985-88 гг. разбойные нападения составляли от 3,9 по 5,8, в 1989 г. выросли до 9,9, в 1992 г. составили 20.4, в 1993 г. — 27, в 2001 — 30, в 2004 — 38,5, а в 2005 — 44,4 [4].
Легальные формы труда не могут удовлетворять растущие запросы потребителей в их стремлении жить «красиво» и безответственно. Координация целей и средств невозможна из-за перманентного роста потребительских запросов и недопустима вследствие доминирования сугубо материальных целей. Потребительская «нравственность» похожа на одно из проявлений непродуктивного характера, которое Э. Фромм описал как эксплуататорская ориентация, выраженная в стремлении не производить, а захватывать, отбирать блага.
Если постмодернистский релятивизм декларирует всеобщую дозволенность и одинаковую допустимость любых ценностей, то нет гарантий победы положительных ценностей над отрицательными в культуре — ведь они равноправны, и не предполагается разделения ценностей на положительные и отрицательные. Да и само утрачивание различий «положительное — отрицание» уже указывает на главенство отрицательного. Если доброе и злое уравнены, если критерии их разделения нейтрализованы, человеку сложно даже себе признаться в аморальности своего поступка — ведь он освобожден от объективного отличия морального от аморального. Когда ценность становится относительной, она теряет свою сущность, перестает быть ценностью. Соответственно, мораль как совокупность ценностей также получает относительный статус и перестает быть моралью. А из относительных явлений (которые по недоразумению продолжают называть ценностями) нельзя вывести мораль как нечто абсолютное.
Нравственность воспринимается не как абсолют, движение к априори определенному должному, а как субъективное явление, принимаемое, трансформируемое или вообще нарушаемое в угоду личным пристрастиям. Такой релятивизм не нов в истории, но в наше время он упрочил свои позиции и стал широко востребованным. «Потребительская стихия и психология — такова питательная почва и среда, "разливанное море" для пошлости. Не потому, что отвлекает от возвышенного и прекрасного, а потому, что вполне их заменяет», — пишет В. Толстых. «Без какого-либо стеснения и зазрения совести, обоснования и оправдания ныне принято:
- выставлять на всеобщее обозрение богатство, добытое не… трудом, а посредством присвоения (приватизации) или захвата собственности, не терзаясь тем, что множество людей, не менее (часто более!) одаренных и деловых, живут …намного хуже, чем …"нувориши". Или, скажем, без стеснения претендовать на признание окружающих и, ничего не знача, быть притчей на устах у всех;
- считать (и называть) свободным рынком возможность открыто, беспрепятственно рекламировать и торговать фальшивыми лекарствами, просроченными и вредными здоровью продуктами, дипломами об образовании, рассматривая обман как никем и ничем не отчуждаемое право свободы продавать и продаваться;
- подменять женственность и мужественность пресловутой "сексапильностью", уродуя и деформируя тем самым полноту и богатство человеческой чувственности, измеряемое не потенцией и состоянием половой сферы, но прежде всего способностью мужчин принимать решения и совершать поступки, женщин — быть хозяйкой дома и фактически, в демографическом плане, определять будущее всего рода homo sapiens;
- лишать культуру высокого призвания в благородном деле очеловечивания человека и внедрения гуманитарного начала в его жизнедеятельность, превратив ее в служанку прихотей, капризов и всевозможных предрассудков индивида, то и дело оправдывая всевозможные отклонения от моральных норм и традиций, деформируя тем самым человеческую индивидуальность» [17. С.106-107].
Заключение
«Живи в кайф», — декларирует реклама. — «Бери от жизни все», «Живи играючи», «Ведь вы этого достойны». Но за что достоин? Фразами, подобно этой, усыпляется мотив к труду (ведь я уже этого достоин) и прославляется самолюбие, ничем не подкрепленное. И даже если адресат рекламы ведет насыщенную алкогольную жизнь, ворует в магазинах, изменяет жене и с точки зрения нормального человека не достоин ничего хорошего, он все равно «этого достоин».
Культ личности проявляется именно в условиях консюмеризма. Только правильнее было бы его назвать культом индивида, нарцисса, поскольку личность — это человек, обладающий более высоким интеллектуальным и нравственным уровнем, чем консюмер. Личность склонна к саморазвитию, она, в отличие от индивида, полноценна и многогранна. Индивидуалистический культ нарцисса — пожалуй, главная антропологическая черта (и проблема) общества потребления.
Литература
1. Бадью А. Истинная жизнь. М.: РИПОЛ классик, 2019.
2. Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости. Избранные эссе. М.: «Медиум», 1996.
3. Бузгалин А., Колганов А. Рынок симулякров: взгляд сквозь призму классической политической экономии // Интелрос. http://www.intelros.ru/readroom/alternativi/a2-2012/15619-rynok-simulyakrov-vzglyad-skvoz-prizmu-klassicheskoy-politicheskoy-ekonomii.html#_ftnref15 [Дата обращения: 14.05.2026].
4. Гилинский Я.И. Девиантность в обществе потребления. Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права. 2009. №4.
5. Гобозов И.А. Постмодернизм – эпоха медиократов. Вопросы философии. 2015. №12.
6. Голова А.Г. Управление потребительским поведением молодежи в условиях мегаполиса // Автореф. канд. социол. наук. М., 2010.
7. Делягин М.Г. Преодоление либеральной чумы. (Коллекция «Изборского клуба»). М.: Изборский клуб, Книжный мир, 2015.
8. Кара-Мурза С.Г. Аномия в России: понятие, причины и проявления. Великороссъ. 2012. №2.
9. Карякин Ю.Ф. Не опоздать! (Одна посылка – бесконечность следствий). Век глобализации. 2010. №1.
10. Кутырев В.А. Философия иного, или Небытийный смысл трансмодернизма. Вопросы философии. 2005. №12.
11. Мертон Р. Социальная структура и аномия // Скепсис. http://scepsis.net/library/id_632.html#_ftnref15 [Дата обращения: 14.05.2026].
12. Нелюбин Н.И. Мышление как жизненный акт: экзистенциально-антропологические этюды к постнеклассической психологии мышления: монография. Омск: Изд-во ОмГПУ, 2024.
13. Нелюбин Н.И. Проблема имитации жизненных отношений в фокусе экзистенциальной аналитики. Психолого-педагогические исследования в Сибири. 2016. №1.
14. Нелюбин Н.И. Симулякр как единица современной образовательной коммуникации. Век глобализации. 2018. №3.
15. Потатуров В.А. Культура в пространстве современной «мегамашины». Социодинамика. 2016. №1.
16. Семенов В.С. О перспективах человека в XXI столетии. Вопросы философии. 2005. №9.
17. Толстых В. Пошлость как нашествие. Свободная мысль. 2009. №4(1599).
18. Туев В.А. Потребление и проблема оптимизации потребностей. Известия Иркутской государственной экономической академии. 2003. №3-4.
19. Фромм Э. Быть человеком. М.: АСТ, 2020.
20. Фромм Э. Здоровое общество. М.: АСТ, 2022.
21. Фромм Э. Иметь или быть? М.: Изд-во АСТ, 2021.
22. Фромм Э. Ревизия психоанализа. М.: АСТ, 2019.
23. Фромм Э. Революция надежды. М.: АСТ, 2022.
24. Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика просвещения. М., СПб: Медиум, Ювента, 1997.
25. Чоран Э.-М. Портрет цивилизованного человека. М.: Алгоритм, 2007.
26. Шанин С.В. Профилактика и диагностика медиазависимости обучающихся. Вестник белгородского института развития образования. 2015. №2.
27. Brooks D. The Pover of Altruism // The New York Times. https://www.nytimes.com/2016/07/08/opinion/the-power-of-altruism.html [Дата обращения: 14.05.2026].
28. Fromm E. The Essential Fromm. Life between having and being. Edited and with a foreword by Rainer Funk. New York: Open Road Media, 2014.
29. Think you love shopping? It's the marketing scam of the century. Interview Sophie Morris with Benjamin Barber // Independent https://www.independent.co.uk/climate-change/news/think-you-love-shopping-its-the-marketing-scam-of-the-century-849922.html [Дата обращения: 14.05.2026].
30. Zizek S. Answers Without Questions. In: The Idea of Communism. Volume 2. Edited by S. Zizek. London, New York: Verso Books, 2013.
31. Zizek S. Less Than Nothing. Hegel and the Shadow of Dialectical Materialism. London, New York: Verso, 2012.
Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
