7 августа 2023 года в возрасте 92-х лет в Умбрии умер Марио Тронти, человек-эпоха, значительная фигура итальянской левой мысли XX века. Вместе с Раньеро Панциери он является создателем операизма. Более того, его вклад в разработку операистской теории был наибольшим. Однако вне Италии этот мыслитель мало известен.
20-25 лет назад термины «операизм» и якобы наследующий ему «постопераизм» стали модными по обе стороны Атлантики, особенно в арт-галереях и университетских центрах, где буквально набросились на «итальянскую теорию», объявленную комплементарной «теории французской», остававшейся главной философской модой. Создатель операизма Тронти, однако, был этой моде чужд. Его имя, если и упоминалось, то вскользь. Бал правили иные «звезды».
Показательно, что фундаментальная для операизма книга — «Рабочие и капитал» — в полном виде была издана на английском лишь в 2019 году [21]. Год спустя в США ее дополнил сборник ранних политических статей Тронти «Оружие организации» [14]. Еще через год в Великобритании издали сборник «Призвания к политическому. Марио Тронти и Макс Вебер», куда включили четыре текста Тронти — два из 1970-х и два из 2010-х
[23]. Наконец, в конце 2025 года в США вышла двухтомная антология статей Тронти «Марио Тронти. Демон политики» [18]. До этого на английском языке публиковались лишь фрагменты «Рабочих и капитала» и отдельные интервью Тронти — обычно в малотиражных изданиях небольших левых групп, что не позволяло адекватно оценить развитие его мысли. Тронти после 1960-х — Тронти периода «автономии политического» и периода политической теологии — за пределами Италии известен мало. Сравните это с текстами Антонио Негри[1], многолетнего оппонента Тронти внутри итальянского неомарксизма, чьи книги переводились и издавались повсеместно и своевременно, своей востребованностью у издательского бизнеса напоминая популярную развлекательную литературу.
Книга «Рабочие и капитал» рекомендована всякому историку рабочего движения или марксистской мысли. Но ценность Тронти не в этой яркой книге 1960-х, осмыслявшей перспективы рабочей борьбы в годы итальянского экономического чуда. В 1966-м диалог Тронти с историей только начинался. Гораздо важнее сказанное после. Многие положения «Рабочих и капитала», включая знаменитую «стратегию отказа», потеряли свою актуальность уже в следующее десятилетие, когда «экономическое чудо» итальянского капитализма сменилось затяжной депрессией с массовой безработицей. Тронти прямо говорил об этом, находя нелепыми и никак не угрожающими капитализму практики «отказа от работы» активистов «Рабочей Автономии» второй половины 1970-х. Блеск и сила книги Тронти в ее исторической конкретности. Но это точно не Библия на все времена, особенно если главный герой этой книги политически перестал существовать.
Лукавством выглядит статья Серджио Болоньи на смерть Тронти в духе «товарищ Тронти умер, но дело «Рабочих и капитала» живет — смотрите на «горячее лето» в США с забастовкой сценаристов Голливуда» [7]. Мысли зрелого Тронти абсолютно чужд подобный пафос. Его наследие много больше «Рабочих и капитала»: это комплексное осмысление борьбы рабочего класса в XX веке и его трагического поражения, личная боль от этого поражения без заигрывания с новой платежеспособной публикой и желания ей понравиться. Сходным лукавством был эпиграф к одной из глав «Империи» А. Негри и М. Хардта: слова из «Рабочих и капитала» открывали содержание, чуждое историческому анализу Тронти [4. C.245].
Истоки операизма
Согласно Тронти, операизм был вершиной и одновременно завершением политического проекта рабочих развитых капиталистических стран, родившегося после Октябрьской революции и окончания Первой мировой войны. Он наследовал «красному двухлетию» на промышленном севере Италии, выступлениям немецкого пролетариата 1918-1923 гг., «Индустриальным рабочим мира» и профсоюзной борьбе в США периода «нового курса». Но собственным моментом пробуждения для него был 1956 год — с докладом Хрущева на XX съезде КПСС и восстанием в Будапеште. Пробуждением от сна историцизма и переоценкой роли партии как организатора класса.
Операизму были чужды тьермондистские идеи. В отличие от студенческой молодежи 1960-х, операисты были равнодушны к геваризму или Мао. Цепь капиталистического господства порвется не там, где капитал наиболее слаб, а там, где рабочий класс наиболее силен [21. P.67]. «Красное солнце приходит с Запада», — писал Тронти, указывая на борьбу американских рабочих 1930-х как на модель для итальянского рабочего движения [21. P.293-295]. Не Гавана или Пекин, а Детройт эпохи «нового курса» служил вдохновением для операизма, продолжавшего длительную традицию рабочей борьбы с собственными ценностями и сложившейся культурой.
За плечами будущих операистов в 1950-х было членство в главных левых партиях Италии — компартии (Тронти) или соцпартии (Панциери, Негри) с работой в теоретических журналах «Мондо операйо» (ИСП) и «Сочьета» (близком ИКП). Первый операистский журнал появляется в 1961 году: это знаменитые «Куадерни Росси» («Красные тетради»), созданные Раньеро Панциери, Марио Тронти и Романо Алквати, прославившиеся новаторским подходом в социологических исследованиях рабочего класса.
В 1963 году среди теоретиков операизма происходит раскол, вылившийся в создание группой Тронти нового печатного органа «Классе операйа» («Рабочий класс»), еженедельной газеты, провозгласившей примат политической борьбы над исследовательской работой. Это отражало возросший милитантизм класса, особенно после бунта рабочих на Пьяцца Статуто в Турине в июле 1962 года, вызвавшего у авторского коллектива «Красных тетрадей» различные оценки — от активной поддержки до осуждения [24. P.58-59].
Понятие «массовый рабочий» (operaio massa) закрепилось в операистской теории, затем перекочевав в теорию постопераизма. Массовый рабочий — результат фордизма и тейлористской организации труда. При этом влияние фордизма и тейлоризма переносится на развитие городской среды, различные общественные институты (например, образование), подчиняя себе социальную жизнь в целом. Общество становится фабрикой [21. P.12-36]. «Массовый рабочий» и его субъективность есть результат этого процесса.
Операизм выступает против экономического редукционизма, сводящего рабочий класс к понятию рабочей силы, фундаментального для буржуазной политэкономии и перешедшего в официальный марксизм соцпартий и компартий. Он также против упрощений партийной и профсоюзной политики, сводящих политическую борьбу класса к отчужденным от него институциям.
По мнению Тронти, рабочий класс станет самим собой и, следовательно, политическим вызовом существующему порядку, лишь когда перестанет понимать себя как рабочую силу. Рабочие должны осознать себя политической силой, отринув представление о себе, детерминируемое производительностью и служащее репродукции капитала. Лозунги о «гордости производителей» следует оставить прошлому.
Операистская теория считает, что рабочий коллектив должен стать автономным от системы воспроизводства капитала, неотъемлемой частью которой является рабочая сила, то есть товар, чья цена определяется рынком, сознательно стать чуждым по отношению к способу производства и его принципам. Следствием такой позиции становятся «итальянская забастовка», саботаж или вовсе отказ от труда.
«Капиталист создает работу. Рабочий — создает капитал. Капиталистическое общество обязано своим существованием рабочему классу как артикуляции капитала. Без классового отношения нет социального отношения», — читаем мы в «Стратегии отказа», наиболее известном фрагменте «Рабочих и капитала» [21. P.243]. Чем более развит капитализм, тем более автономным должен стать рабочий класс. Рабочие и их борьба — впереди, капитал и его развитие есть ответ на эту борьбу.
Чистилище шестидесятых
«Марио тогда сказал, что 1968-й нас… сбил с толку. По его мнению, мы приняли за рассвет то, что… было закатом. Но закатом чего? …Подошла к концу гегемония массового рабочего, но можно ли это путать с концом классовой борьбы пролетариата?»
(Антонио Негри, выступление в Сорбонне 5 апреля 2019 года) [11. P. 156]
«Внешне все изменилось, но по существу… осталось прежним», — так Марио Тронти объяснял загадку 1960-х. Мир, казалось, «двигался влево», накал рабочей борьбы достиг пика, но капитал смог использовать это движение и энергию этой борьбы во имя собственных целей. Рабочий класс не смог воспользоваться недолгим окном возможностей. Несмотря на ряд тактических побед и завоеваний, как, например, завоевания «горячей осени» 1969 года, стратегически он проиграл, и в следующем десятилетии капитал окончательно перехватил инициативу.
Тронти, большинством воспринимаемый как философ бурных 1960-х, весьма критичен относительно них: «В 1960-е мы вступили в эпоху упадка, только убожество последующих десятилетий… позволяет 1960-м выглядеть чудесной эпохой новых начинаний» [17. P.130].
Известны симпатии к Пальмиро Тольятти значительного числа итальянских интеллектуалов. «Народное» и «национальное» (в духе традиции итальянского неогегельянства) прочтение наследия А.Грамши, предложенное Тольятти и близкими к нему философами-коммунистами (например, Н.Бадалони), оказалось крайне плодотворным для послевоенного подъема демократической итальянской культуры. Не случайно Пьер Паоло Пазолини включил кадры похорон Тольятти в «Птицы большие и малые»: прощание с лидером ИКП там показано с большой нежностью. Оценка Тольятти у операистов прямо противоположна: в 1964 г. Тронти называет Тольятти «попом Гапоном». «Поп Гапон больше не с нами, и вместе с ним мы хороним все священные иконы», — читаем в статье «1905-й год в Италии» на смерть лидера ИКП [21. P.81].
Но ничего подобного по резкости об Энрико Берлингуэре ни до, ни после его смерти в 1984-м Тронти сказано не было, хотя Берлингуэр в деле парламентских компромиссов пошел дальше Тольятти. В чем причина? Тронти остепенился и, заняв положение в структурах ИКП, отказался от радикализма? Наверное, это имело место, но все же не было главным. Критиковать Берлингуэра за реформизм было слишком поздно[2] и с политической точки зрения не имело смысла. Тогда как в начале 1960-х борьба с реформизмом ИКП и в целом с «социал-демократизацией» рабочего движения имела первостепенное значение.
Операизм ставил задачу предотвратить встречу двух потоков реформизма — реформизма капитала и реформизма рабочих. Тронти пишет о великом реформистском движении капитала, развившемся в XX веке в качестве ответа на Русскую революцию. Правящий класс жизненно нуждался в реформистской политике. Вплоть до середины 1970-х интеграция рабочего класса в институты welfare state оставалась необходимостью капитализма. Ради этого он был готов пойти на левоцентристское правительство, широкие права профсоюзов, прогрессивные социальные реформы, национализацию отдельных отраслей, ввод в экономику значительных элементов планирования. В этот период отказ рабочего класса от интеграции был для капитала крайне болезненным, открывая крайне неприятные перспективы в случае появления иной политической воли.
Тронти — мыслитель революционного шанса и исторической инициативы. Именно в исторической конкретности сила его размышлений, в своем политическом чутье он может быть назван наследником Макиавелли. От рабочих тогда зависело очень многое. Капитализм начала 1960-х был уязвим. Экономический бум и реструктуризацию капитализма без соучастия рабочих было провести невозможно. Блокировка артикуляции капитала рабочим классом лишала капитал его содержания. Блокируя реформизм, рабочий класс блокировал политическую стабилизацию капитализма.
В конце 1970-х, а тем более в 1980-е все было иначе. Реструктуризация капитализма уже состоялась, он перестроил себя. Рабочие сколько угодно могли «отказываться от работы», учреждать леворадикальные партии на конференциях с красными флагами, ходить по улице, размахивая пистолетами, или употреблять героин от безработицы и безысходности — капиталу от этого не было ни холодно, ни жарко. Печальным свидетельством изменившегося соотношения классовых сил была пятинедельная забастовка рабочих ФИАТ в Турине осенью 1980 года, по своему размаху, уровню организации и кампании солидарности сопоставимая с «горячей осенью» 1969-го, но закончившаяся полным провалом [13]. Если в 1960-е капитал нуждался в реформизме и потому в классовых конфликтах часто отступал, ища компромисс, то в 1980-м он мог быть беспощаден. Реструктуризация капитализма произошла, система стабилизировалась, и решающую роль в этой стабилизации сыграло технологическое обновление.
Эмансипация индивидов и технологическая модернизация производства, поставленные на службу великой консервативной революции — так Тронти описывал триумф неолиберализма, опиравшегося не только на «господство имперских верхов, но также поддерживаемого снизу, посредством буржуазной ментальности большинства» [22. P.187].
«Революция все еще проходит через Чистилище», — повторяя слова Маркса, писал Тронти в «Классе операйа» в начале 1960-х, понимая, что исход рабочей борьбы еще не определен. Чем завершились 1960-е, победой или поражением? Что ждало мир впереди? Среди итальянских левых можно встретить два различных видения истории второй половины XX века с противоположными оценками результатов борьбы 1960-1970-х гг.
С одной стороны, это полные трагизма размышления Пьера Паоло Пазолини о наступлении «постистории». Им во многом созвучно видение Фабрицио де Андре, выдающегося поэта и музыканта, «голоса итальянского 1968-го», в написанной в 1990 году песне La domenica delle salme («Воскресенье мертвых») указавшего на приход pace terrificante («ужасающего мира») — с подъемом крайне правых идей, всевластием элит и кровавыми этническими конфликтами. К сходным выводам пришел и Тронти.
С другой стороны, есть постопераизм, утверждающий, что высокотехнологичный неолиберальный капитализм с его культом акселерации открывает для радикальных левых небывалые возможности. По мнению Антонио Негри, долгий итальянский 1968-й[3] есть успешное восстание против фордизма и тейлоризма. Гегемония промышленного труда сменяется гегемонией труда аматериального. Это важнейший результат — капитализм вынужден меняться. Внешне все происходит по завету классического операизма «рабочий класс — впереди»: борьба рабочих выступает двигателем технологического развития. Вместо «массового рабочего» на историческую сцену выходит «социальный рабочий» [10. P.43-72]. Промежуточной или переходной формой между ними ряд постопераистов, например, Серджио Болонья, называют «диссеминированного рабочего», связанного с ростом малых предприятий в 1970-е годы [8].
«Аматериальный труд несет в себе потенциал некого стихийного и изначального коммунизма», — утверждают Негри с Хардтом в книге «Империя» [4. С.275]. Их тезис «постфордизм есть коммунизм капитала» звучит, будто до коммунизма сегодня рукой подать.
Возникшая в эпоху неолиберализма новая субъективность, согласно постопераистам, «наделена значительным интеллектуальным потенциалом» и «открывает новые перспективы освобождения». Постфордизм с гегемонией аматериального труда якобы сам требует марксового «целостного человека». «Постфордистсткий режим не стремится «калечить» работника, а, напротив, требует развития и раскрепощения всех человеческих способностей. Отчуждается (в сугубо экономическом смысле слова) лишь прибавочная стоимость, произведенная самой «родовой сущностью» человека, но не она сама», — рассуждает популяризатор Негри в России Алексей Пензин [2].
Но кто действительный демиург технологических инноваций? И кому они служат? Наивно думать, что они политически нейтральны и в духе XIX века верить в безусловную благость для человечества прогресса техники при существующем балансе классовых сил.
Рассуждения про «раскрепощение всех человеческих способностей» и запрос «целостного человека» самим капиталом в эпоху неолиберального капитализма выглядят странно. Частая смена работодателя и прекарная занятость отнюдь не совпадают со сменой видов труда и более увеличением его психологической продуктивности. Система разделения труда стоит железной стеной, как никогда раньше, узкая специализация навязывается едва ли не с детских лет, диктуя поиск счастья только на «своем» участке работы. Мечта о «целостном человеке» высмеивается либо рассматривается как патология.
Итальянская философия и общественная мысль XIX-XX веков были очарованы историей как движением к прогрессу. Не случайно уже упоминавшееся доминирование историцистской интерпретации наследия Грамши в послевоенной Италии. Конечно, на словах постопераизм не имеет общего с Гегелем, диалектикой и традицией итальянского гегельянства. Но при всех различиях в терминологии и методе обоснования в формуле Негри «постфордизм как коммунизм капитала» сложно не услышать эхо исторического оптимизма, основания которого сомнительны. Тексты Негри последних десятилетий могут быть охарактеризованы выражением классиков марксизма как «дурной утопизм». Философ, объявивший признаком перехода к коммунизму ницшеанскую отмену памяти, оказывается близок старому прогрессизму и традиции утопизма в духе XIX века.
Любопытно, что среди самих постопераистов по мере погружения в XXI век с его pace terrificante появляются пессимисты относительно акселерационизма и светлого «коммуникативно-информационного» будущего. Здесь нельзя не указать на книги Франко Берарди «Душа за работой» (2009) и «Восстание: о поэзии и финансах» (2012). В них один из создателей «Радио Аличе» 1970-х, а в 1990-е проповедник «киберпанка» и «интернета как освобождения» неожиданно открывает антитехнократические истины Маркузе полувековой давности и признает их крайнюю актуальность, тем самым пересматривая прежнее восторженное отношение к культу технических инноваций [1, 6].
Вместо массового рабочего — массовый буржуа
В Италии, в которой в 1970-е годы компартия, будучи самой большой по численности политической партией Западной Европы, стабильно набирала на парламентских выборах более 30%, сегодня среди сторонников находящегося в глубоком кризисе коммунистического движения все чаще можно наблюдать самоопределение по отношению к фигуре П.П. Пазолини как базовое личностное самоопределение — «пазолиниевский» или, напротив, «непазолиниевский» коммунист затмевает устаревшие идентификации «сталиниста»[4], «инграиста», «троцкиста», «маоиста», «левкома». Это свидетельство признания Пазолини главной фигурой современной итальянской культуры: его художественный гений соизмерим с титанами Rinascimento, это во всех смыслах грандиозная фигура. С другой стороны, это свидетельство слабости современных итальянских левых (а где левые сегодня не слабые?), так как споры о Пазолини — это скорее про культурное наследие, а не про актуальную политическую повестку и возможность влиять на нее.
Каким коммунистом в этом свете был Марио Тронти? В 1960-е он, как и остальные сторонники сциентистского марксизма, относился к Пазолини с предубеждением. Романтическая утопия Пазолини была ему совершенно чужда, как и крочеанский марксизм ИКП, подход которого до середины 1960-х Пазолини разделял. Школа Гальвано делла Вольпе и журнал «Сочьета» с их лозунгом «Маркс как Галилей», неприязнью к наследию Гегеля и неогегельянству философски сформировали Марио Тронти, вместе с Раньеро Панциери и Лючио Коллетти выдвинув его в видные фигуры итальянского неомарксизма. Пожалуй, жесткость сциентизма Тронти, его неприятие грамшианства в те годы даже превосходила случай Коллетти [15].
Хотя в политической философии Тронти до конца дней сохранял ленинистскую матрицу, его марксизм после 1960-х претерпевает серьезные изменения. К XXI веку философская ригидность сциентистского марксизма уходит в прошлое, и в своих размышлениях Тронти неожиданно оказывается близок «коммунизму Пазолини». При чтении мемуаров «Наш операизм» в памяти то и дело всплывают политические оценки великого поэта и режиссера, часто созвучные мыслям автора воспоминаний.
Показательно изменение отношения Тронти к раннему Марксу. Подобно Альтюссеру или Коллетти, в 1960-е он не признавал «донаучного» Маркса. В одной из статей 1962 года Тронти, тогда убежденный «сциентист», писал: «Это не случайное совпадение, что сегодня буржуазная мысль сочиняет экзистенциалистские романсы об «отчуждении человеческой сущности», воздыхая на несколько неудачных предложений из марксовых рукописей 1844 года» [21. P.4]. Но в XXI веке Тронти видит раннего Маркса совсем иначе: «Сегодня нам нужно вернуться к молодому Марксу и по-новому перечитать те работы. Это уникальный момент, когда Маркс погружается в антропологический дискурс, который он позже оставит... Именно в ранних работах мы впервые видим связь с тем, что я называю «критика цивилизации». Этот дискурс богат поэтическими образами, с большой творческой силой Маркс начинает свои размышления о преодолении отчуждения, человеке как родовой сущности, в чем-то банализированные сегодняшним экологическим марксизмом. Вместо него мы должны вернуться к ранней матрице Маркса. Возможно, если мы справимся с… недопониманием, этим работам еще есть что сказать нам» [16].
После 1980 года (поражения рабочих ФИАТ) Тронти все чаще говорит о конце классовой политики, становлении аполитической системы власти, в которой конкурируют два блока буржуазии — условные «прогрессисты» и «консерваторы». Предвосхищением этого, по мнению Тронти, был 1968-й год со студенческим бунтом на Валле Джулия. Как видим, зрелый Тронти сходится с Пазолини, считая события 1968-го выражением внутренней потребности капитализма в переформатировании или гражданской войной внутри класса буржуазии: «Во время событий на Валле Джулия в марте 1968-го, в отличие от Пазолини, мы были вместе со студентами против полиции. Но …мы понимали: это борьба внутри врага, определяющая, кто будет руководить модернизацией капитализма. Новая элита появлялась на свет, новый правящий класс глобализированного капитализма, который определит будущее» [17. P. 135].
В последние десятилетия своей жизни Тронти будет трактовать молодежный протест западноевропейского 1968-го как «яд анти-политики» [17. P.135], четко разграничивая антиавторитарную и антикапиталистическую борьбу, открывая в тогдашнем антиавторитарном восстании молодежи переход от классовой политики к анти-политическому популизму XXI века.
Тронти не устает говорить о примате политического: «современный капитализм никогда бы не появился на свет без современной политики. Гоббс и Локк были впереди Смита и Рикардо» [22. P.187]. Автор «Рабочих и капитала» подчеркивает особую историческую значимость концепта класса и классовой борьбы: появившиеся в июне 1848 года, они переворачивают представления тогдашних историков, делают негодным весь теоретический аппарат анализа экономики и общества эпохи Реставрации. Последующее социальное и политическое знание было немыслимо без представления о классовой политике. «Посредством класса народ становится политическим субъектом. Без класса — народ политически не существует…» [19. P.74]. Если классовая политика исчезает, унося с собой прежнюю культуру и прежние надежды, то меняется вся общественно-политическая реальность. Как когда-то Пазолини писал об «исчезновении светлячков» [12. P.404], Тронти говорит о вымирании «коммунистического народа» Италии после Берлингуэра. Начинается «аполитическая» эпоха, чьим признаком является глобальное торжество цинизма и подъем правого популизма. «Когда существовал народ, популизма не было. Популизм существует, потому что перестал существовать народ», — размышляет Тронти об итальянской политике после самороспуска ИКП и «танжентополи» [20].
Рабочий класс существует социологически, но как политического субъекта его давно нет. Кто же, по Тронти, сменяет массового рабочего в социально-политическом пространстве? «История XX века после 1970-х может быть прочитана как восстановление пошатнувшейся капиталистической гегемонии посредством возврата фигуры буржуа, различие между буржуа и гражданином аннулируется. Доминирующей фигурой стал массовый буржуа, реальный субъект социальных отношений» [19. P.72]. Сложно не вспомнить размышления Пазолини о буржуазности, становящейся при неокапитализме общечеловеческим состоянием.
В текстах позднего Тронти есть и иные ноты. В его критике политической демократии отчетливо слышны отзвуки Ницше и Сореля. Правда, влияние Сореля присутствовало уже в его ранних работах: в той же «Стратегии отказа» есть характерные рассуждения про принятие «мятежного прошлого рабочего класса», включая «отчаянные безрассудства» [3. С.229]. Позднее это влияние просматривается у Тронти в представлении о западной демократии как тирании среднего человека (или «последнего человека» по Ницше), что едва не приводит к скандалу: «Сегодняшняя демократия не есть власть большинства. Если мы мыслим в категориях идентичности и гомогенного народа, это власть всех. Это власть демоса в том смысле, что все влияют друг на друга и на каждого. Потому что демократия как раз и есть процесс гомогенизации, обезличивания мыслей, чувств, вкусов, моделей поведения, выражаемый этой политической властью как здравый смысл» [19. P.72]. «Здравый смысл» буржуазии становится материальной силой, овладевая массами.
Тронти подчеркивает, что говорит не об идее демократии, а о «реальной демократии» в том же смысле, в котором в 1970-1980-е говорили о «реальном социализме», то есть о существующей политической системе США и европейских стран, о том, что было воплощено в реальность. Не вступая в дискуссию, какие возможности, заложенные в идее демократии, не были реализованы, и какой демократия могла бы быть.
«В демократии мы всегда находим завязанными друг на друга практики господства и проект освобождения — они всегда представлены вместе или сосуществуют». В периоды кризиса эти два измерения могут конфликтовать, в остальное время они интегрированы. При демократии практики господства и проект освобождения — два лица одного Януса, выглядящего так или иначе в зависимости от баланса классовых сил. «Демократия антиреволюционна, потому что она анти-политична. Процесс деполитизации и нейтрализации пронизывает ее, стабилизирует ее, дает ей силу» [19. P.72].
«В этих условиях невозможно быть большинством или добиться большинства. Мы должны оставаться в состоянии сильного и мудрого меньшинства» [19. P.74]. Поздний Тронти делает парадоксальное на первый взгляд утверждение: точка зрения рабочего класса — это элитистская критика демократии. Он указывает, что рабочий класс операистов «был меньшинством среди людей», являя собой «последнюю великую историческую форму социальной аристократии» [17. P. 138]. Рабочая партия, став «партией всего народа», напротив, потеряла свой революционный, антагонистичный по отношении к системе характер.
В дискуссии в Сорбонне в апреле 2019 года Антонио Негри уверял, что противопоставление операизма и постопераизма надумано Марио Тронти. Никакого «постопераизма» на самом деле нет, есть возникшая в начале 1960-х интеллектуальная традиция, исследующая композицию рабочего класса, которую сам Негри продолжает [11. P.156-165]. Реальный разрыв и непоследовательность есть между Тронти «Рабочих и капитала» и сказанным им после полноценного возвращения в ряды ИКП. Собственно, кроме упрека за возвращение в ИКП с последующим депутатством и ностальгии по «коммунистическому народу», Негри своему оппоненту предъявить ничего не может. Действительно, членство в Демократической партии (последнем продукте инволюции ИКП в сторону центризма) и заседание в Сенате Итальянской Республики с ленинским «Государством и революцией» в XXI веке сочетаются плохо.
Однако на поставленные зрелым Тронти вопросы ответы мы так и не услышали, как не было их ни в «Империи», ни в продолжающем ее «Множестве» [5]. Да и в Сенат, как утверждает Ренато Дзеро, племянник Тронти, в 1970-е известный рок-музыкант, его дядя ездил исключительно на трамвае [9], как и положено последовательному марксисту, философу исчезнувшей Атлантиды.
Литература
1. Берарди Ф. Душа за работой: от отчуждения к автономии. М.: Grundrisse, 2019.
2. Пензин А. Новые социальные субъекты: версия Паоло Вирно. Прогнозис: журнал о будущем. 2006, № 2 (6).
3. Тронти М. Стратегия отказа. Социология власти. 2020, № 32 (1).
4. Хардт М., Негри А. Империя. М.: Праксис, 2004.
5. Хардт М., Негри А. Множество: война и демократия в эпоху империи. М.: Культурная революция, 2006.
6. Berardi F. The Uprising: On Poetry and Finance. Cambridge, Mass.: Semiotext(e) / Intervention Series, 2012.
7. Bologna S. Strappiamo Tronti dalle grinfie dei salotti buoni. // https://centroriformastato.it/strappiamo-tronti-dalle-grinfie-dei-salotti-buoni [Дата обращения 20.02.2026].
8. Bologna S. The Tribe of Moles. // https://libcom.org/article/tribe-moles-sergio-bologna ([Дата обращения 20.02.2026].
9. Distefano N. Roma Ostiense, una targa a Tronti, filosofo e leader marxista. Renato Zero: «Mio zio, un politico del popolo». Corriere della Sera. 2023. 08.11.
10. Negri A. Archaeology and Project: the Mass Worker and the Social Worker. Common Sense. 1987, №3 October.
11. Negri A. On Tronti’s Autonomy of the Political (Speech at Sorbonne 5.04.2019) / Antonio Negri. Marx in movement. Cambridge, UK: Polity Press, 2022.
12. Pasolini P. 1 febraio 1975. L`articolo delle lucciole (Scritti corsairi) / Pier Paolo Pasolini. Saggi sulla politica e sulla societa. Milano: A. Mondadori, 1999.
13. Revelli M. 1980: Defeat at FIAT. // https://libcom.org/article/1980-defeat-fiat-marco-revelli [Дата обращения 20.02.2026].
14. The Weapon of Organization: Mario Tronti`s Political Revolution in Marxism. Brooklyn, NY: Common Notions, 2020.
15. The Young Mario Tronti. // https://viewpointmag.com/2016/10/03/the-young-mario-tronti [Дата обращения 20.02.2026].
16. Tronti M. On destituent power (Interview with Adriano Vinale, 2008). // https://autonomies.org/2023/08/mario-tronti-on-destituent-power/ [Дата обращения 20.02.2026].
17. Tronti M. Our operaismo. New Left Review. №73, Jan-Feb 2012.
18. Tronti M. The Demon of Politics. (Vols. I–II). NY: Taylor & Francis Group, 2025.
19. Tronti M. Towards a Critique of Political Democracy. Cosmos and History: The Journal of Natural and Social Philosophy. 2009, №5(1).
20. Tronti M. We have populism because there no people. // https://libcom.org/article/we-have-populism-because-there-no-people-mario-tronti [Дата обращения 20.02.2026].
21. Tronti M. Workers and Capital. London: Verso, 2019.
22. Tronti M. Workerism and Politics (Historical Materialism Conference, 2006). Historical Materialism. 2010, 18.
23. Vocations of the political. Mario Tronti & Max Weber / edited by Howard Caygill. London: Centre for Research in Modern European Philosophy, 2021.
24. Wright S. Storming Heaven. Class Composition and Struggle in Italian Autonomist Marxism. London: Pluto Press, 2002.
[1] Антонио Негри ушел из жизни спустя несколько месяцев после смерти Марио Тронти — в декабре того же 2023 года.
[2] В этой связи сложно не вспомнить первые строки из скандального стихотворения П.П. Пазолини 1968 года «Компартия — молодежи»: «Грустно. Критиковать/ ИКП нужно было в первой половине / прошлого десятилетия. Вы опоздали, дети
[3] Концепция «долгого итальянского 1968-го» включает в себя как молодежный протест (собственно 1968-й), забастовки рабочих «горячей осени» 1969 года, так и продолжающее логику их борьбы восстание поколения 1977 года, связанное прежде всего с движением «Рабочая Автономия».
[4] Под «сталинистами» в Италии обычно понимают сторонников идей Пальмиро Тольятти.
Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
