В XIX в. демократизация британской политической системы стала источником противоречивых процессов в развитии имперского управления. Двухконтурная структура Британской империи, состоявшей из переселенческих и коронных колоний, находилась в перманентном напряжении и никогда не достигала уровня системной целостности. После Войны за независимость 1775–1783 гг., отделения североамериканских колоний и краха I империи для британской имперской элиты постоянным кошмаром стала перспектива повторения подобного сценария в оставшихся «белых колониях» — Канаде, Австралии и Новой Зеландии. В Лондоне хорошо понимали, что в этом случае коронные колонии сохранить не удастся, и Великобритания превратится во второразрядное государство на периферии Западной Европы. Поэтому метрополия всегда шла на уступки, когда развитие переселенческих колоний позволяло им выходить на новый уровень автономии и самоуправления.
Другая ситуация складывалась в коронных колониях, располагавшихся в тропиках. В Азии и Африке колониальная бюрократия не могла опираться на британских и европейских колонистов как на социальную базу и кадровый резерв. Англосаксонский расизм как социокультурный комплекс, лежавший в основе имперского управления, приводил к дискриминации и сегрегации «туземцев», увеличивал скрытое напряжение или приводил к открытым конфликтам. Британские администраторы и «проконсулы» хорошо усвоили принципы римской имперской политики — как «кнута и пряника», так и «разделяй и властвуй». Но в условиях складывания глобальной системы коммуникаций и разделения труда британская модель имперского управление требовала выработки новых технологий управления, основанных на балансе авторитарной политики и компромиссов. Британское меньшинство в колониальной администрации не могло обойтись без привлечения местных технических специалистов на вспомогательные должности и без посредников в контактах с традиционными социумами.
Великий мятеж сипаев 1857–1859 гг. стал системным шоком для всей Британской империи и одновременно триггером для кардинальной модернизации управления Индией. Архаическая Ост-Индская компания была заменена Гражданской службой, а королева Виктория провозглашена императрицей Индии. Непосредственные участники этих драматичных событий оставили их детальные описания [16, 22], а историки последовательно анализировали причины и последствия восстания [8, 14, 17, 20, 21]. В британском имперском дискурсе сохранялись базисные положения о цивилизаторской миссии, борьбе с «анархией» и «варварством». Администраторы и эксперты не оспаривали тезис о предоставлении Индии независимости, но переносили этот момент в отдаленное будущее и полностью избегали какой-либо конкретики.
Теоретический концепт имперского управления
Сущность имперского государственного управления после завершения экспансии — силовой контроль центром периферии. В традиционных империях Древнего мира от Ассирии до Рима военизированная бюрократия, размещенная в метрополии, формировала иерархическую систему государственных органов. Имперский политический режим как «идеальный тип» в понимании М. Вебера предполагал дискриминацию гражданско-правового статуса подчиненного населения колониальной периферии и ограничение их доступа к материальным и социальным ресурсам. В восходящей фазе имперского цикла в условиях интенсивной экспансии, политических кризисов и войн управление империями могло быть эффективным только при условии высокой централизации и координации государственных органов. Это обеспечивало способность центра функционировать в высокоинтенсивном мобилизационном режиме, но часто не учитывало экономическую рентабельность и даже целесообразность новых территориальных захватов.
Повышение уровня легитимности и ответственности правителя (императора) позволяло ему увеличивать уровень авторитарности государственно-политической системы. Имперская централизация и понижение уровня автономности подчиненных политических акторов вызывало увеличение степени консолидации административной системы. Политические и коммерческие организации, общественные ассоциации, религиозные конфессии объединялись на основании принципа лояльности императорской власти. Имперская консолидация сокращала степень дифференциации политической активности и ролей, политической и неполитической деятельности групп и индивидов, высшей управленческой и низшей исполнительно-административной функций.
Британская империя изначально складывалась в XVII в. как коммерческое предприятие. Монархия, аристократия и деловые круги при планировании колониальных предприятий собирали максимум информации, тщательно рассчитывая баланс доходов и расходов. Поэтому впоследствии Британская держава заслужила у конкурентов ироничный эпитет «империи лавочников». В раннем Новом времени в Западной Европе переход от патримониальных к бюрократическим империям проявлялся в росте профессионализации и организационной автономии управленческого аппарата. Если патримониальная управленческая элита формировалась по аскриптивным критериям лояльности руководству, родственной или региональной (земляческой) общности, то для формализованной бюрократии главным становился критерий рациональной эффективности управленческих процессов.
Главный функционал центра империи (метрополии) заключался в мобилизации ресурсов периферии (колоний). С этой целью имперская бюрократия создавала механизм сбора, накопления и распределения денежных и материальных средств. Основной функцией имперского центра после завершения периода активной экспансии являлось поддержание мира и порядка в империи, как силовыми, так и мирными способами. Завершив завоевания и обеспечив военную оккупацию, имперская элита применяла принуждение к миру, блокируя междоусобные конфликты местных традиционных групп и сохраняя систему управления ресурсами в масштабах всей империи.
Главной особенностью государственного управления в империях как на восходящей, так и на нисходящей фазе их развития являлась повышенная степень конфликтности. В условиях высокого уровня дифференциации имперской территории региональные, этнические и конфессиональные группы никогда до конца не утрачивали локальных основ своей территориальной примордиальной идентичности. Поэтому политика имперской унификации неизбежно вступала в противоречие с политикой сегрегации и автономизации локальных геополитических и этнокультурных общностей. В стадии дезинтеграции империи автономизация закономерно трансформировалась в национально-освободительное движение [9. С.180].
Использование концепции социальной системы Т. Парсонса в методологии анализа имперского государственного управления позволяет более точно определить роль англосаксонской социокультурной модели. В отношении к государственно-политической системе социальная система как интернализованная и институционализированная система нормативных предписаний выполняла роль информационного кода. Парсонс определял ее как «комплекс культурных, религиозных, ментальных, психологических и иных предпосылок, которыми непосредственно обусловлено конкретное строение наличного институционно-нормативного порядка политической системы» [3. С.9].
В современной империологии происходит переход от синдромных к генетическим определениям империй. Необходимо отметить бессмысленность перечислений бесконечного количества признаков множества известных империй. Гораздо большей эвристической ценностью обладают каузальные определения, которые ориентированы на поиск закономерностей эволюционного цикла, стадий возникновения, подъема и упадка империй. Например, С.И. Каспэ определяет империю как «вариант организации отношений господства — подчинения, связанный с максимальной концентрацией властного потенциала в руках господствующего меньшинства и с жестким давлением, направленным против всех групп, так или иначе противостоящих этой концентрации» [3. С.11].
Базовыми признаками имперской формы государственности являются:
- анизотропность институтов власти и статусов различных территориальных компонентов (в первую очередь, центра и периферии);
- сочетание дифференцированной этнокультурной структуры населения и гомогенного экономического, политического и социального пространства;
- харизматический характер легитимации власти правящей личности (императора) или группы;
- авторитарный характер политического режима;
- монополизированный характер принятия и контроля исполнения решений;
- универсалистский характер политической практики правящей личности/элиты;
- экономические, социальные, политические, идеологические и культурные нормы, которые формируются имперским центром в рамках сакральной или секулярной идеологической традиции;
- территориальная экспансия как основной способ развития ресурсной базы;
- имперская идеология, основанная на представлениях доминирующей этнокультурной общности, «народа — строителя империи» о своей имперской миссии, т.е. о долге создания и сохранения империи перед всем человечеством [2. С.35 –44].
В течение имперского цикла управленческая деятельность центра осуществлялась в двух измерениях — материальном и виртуальном. Стабильность имперского управления в первую очередь зависела от взаимосвязи экономической структуры и идеологии как базовых форм организации геоэкономического, политического и культурного пространств. Однако в моделях имперского управления изначально возникало фундаментальное противоречие. Силовое подчинение колониальной бюрократией определенного региона неизбежно вызывало раскол местной элиты на две фракции — лояльную и оппозиционную. Поэтому имперское управление наиболее эффективным способом осуществлялось по классической древнеримской формуле «разделяй и властвуй».
В управлении государством имперского типа центр был вынужден балансировать между полюсами чрезмерного усиления или ослабления союзных элит. В случаях предоставления местным лидерам избыточных управленческих полномочий и материальных средств у них неизбежно возникал соблазн выхода из-под контроля центра. При успешном военном сопротивлении они отделялись от империй и завоевывали независимость. Но при дефиците административных и материальных ресурсов коллаборационисты не имели возможности подавления деятельности контрэлит, что приводило к дестабилизации колониальной периферии.
Имперская элита могла обеспечить стабильность, только занимая позицию беспристрастного арбитра. Главной управленческой функцией было установление единых институциональных и нормативных рамок взаимодействия (правил игры), блокирование наиболее деструктивных конфликтов между местными элитами, которые могли привести к их взаимному уничтожению. Общеимперские правила должны были также регулировать отношения между местными элитами и подчиненным населением. Таким образом, имперская элита выполняла модернизационную функцию, устраняя наиболее архаичные («варварские») пережитки в экономической, политической и социальной сферах, устанавливая оптимальный уровень эксплуатации колоний и перераспределения ресурсов в масштабе империи. Ослабление функций беспристрастного арбитра дестабилизировало социальную и политическую ситуацию на периферии. Чрезмерная эксплуатация обескровливала колониальные экономики и лишала бюрократии возможности развития инфраструктуры, необходимой для осуществления централизованного контроля [3. С.14, 60; 1. С.34–39; 5. С.40–44].
Британский радж
Во второй половине XIX в. Индия была краеугольным камнем Британской империи, основным источником материальных ресурсов и несущей геополитической конструкцией всех колоний от Восточной Африки до Австралии. Восстание сипаев (Великий Мятеж) 1857–1859 гг. стало переломным рубежом в развитии индийской суб-империи и главной причиной перехода от архаичной Ост-Индской компании к модернизированной Индийской гражданской службе. Имперская бюрократия стала основной несущей конструкцией британской системы управления — Раджа.
Получив в 1600 г. первую королевскую лицензию, Ост-Индская компания за 250 лет трансформировалась из коммерческого предприятия, действовавшего на имперском фронтире на свой страх и риск, в квазигосударственную организацию, управлявшую огромным субконтинентом [8, 18]. В середине XIX в. в Британской империи, проводящей последовательную политику фритреда, компания оставалась очевидным анахронизмом, сохранявшимся только в силу знаменитой британской традиционности и нелюбви к рискованным экспериментам. Но определенная степень модернизации управленческого аппарата и адаптации к местным условиям были необходимы. В ходе расширения британских владений в Южной Азии, социально-политической стабилизации и формирования единой колониальной экономики в компании возрастала потребность в квалифицированных британских и местных кадрах.
В 1805 г. в Англии в Хейлибери был основан специализированный колледж для подготовки администраторов для колониальной службы. В 1827 г. был проведен первый квалификационный экзамен, положивший начало переходу от патронажа к отбору кадров на основании их знаний и навыков. По мнению Д. Лала, Ост-Индская компания постепенно превращалась из «хищной банды грабителей» в «корпус государственных служащих… [в котором устранялись] жажда наживы, злоупотребление непомерной политической властью» [4. С.77–79]. Но система управления Индией эволюционировала крайне медленно и все более отставала от реальности. Наследники завоевателей окончательно теряли контакты с подчиненным обществом, игнорируя их развивающиеся интересы и культурные традиции.
Это было особенно очевидно для честолюбивой молодежи, отправляющейся из метрополии на колониальную службу. 1 апреля 1852 г. из Англии в Калькутту прибыл Фредерик Робертс. Вскоре молодой офицер отправился служить в Лахор, административный центр Пенджаба, где мог лично наблюдать за тем, как в индийском обществе естественным образом нарастала вражда к Ост-Индской компании. Будущий граф Кандагарский и главнокомандующий британскими войсками в Индии воспринимал Великий мятеж 1857–1859 гг. как главный рубеж в истории Британской Индии и как своеобразный момент истины, определивший новые принципы взаимоотношений администрации и населения. Главной причиной восстания 9 мая 1857 г. в Мируте 3-го полка Бенгальской легкой кавалерии, ставшего детонатором Великого мятежа, была неэффективность и косность бюрократии Ост-Индской компании. Выдача сипаям патронов с бумажными гильзами, смазанными говяжьим и свиным жиром, стала «соломинкой, сломавшей спину верблюду». Офицер видел в поведении директоров компании, этих «старых и ригидных людей… не жестокость, а бездеятельность; не эксцессы юности, а самодовольство старости» [22. Р.vii].
Робертс видел динамику и разнообразие индийских этносов и каст, управление которыми требовали высокой квалификации от британских «сахибов». Он понимал, что главной причиной восстания сипаев был англо-индийский расовый антагонизм, но не считал его вечным и непреодолимым явлением. Офицер заметно идеализировал британскую систему управления, когда писал: «Туземцы Индии часто внимательны характером и разумны в оценке способностей тех, кто управляет ими, и поэтому английское правительство доверяет горстке англичан, которые способны управлять администрацией страны с тремястами миллионами жителей, различающихся по расе, религии и образу жизни. На протяжении политических и социальных изменений, которые Индия испытала в настоящем столетии, эти чувства сохранились благодаря службе достойных людей, которые симпатизируют туземцам, уважают их предрассудки и не вмешиваются без необходимости в их привычки и обычаи» [22. Р. vii].
Робертс подчеркивал, что в мятеже не участвовали крестьяне, что это был «бунт сипаев, а не восстание индусов». Во главе восстания встали «брамины», которые преследовали реакционные цели сопротивления прогрессу под британским руководством. Он понимал, что британские реформы — «это причины тревоги и недовольства браминов и тех индусов высших каст, чьи социальные привилегии были связаны с браминской религией. Эти арбитры судьбы, которые до сих пор всесильны в контроле каждого социального, религиозного или политического действия своих единоверцев… Они хорошо знали, что основа их влияния была в невежестве и суевериях, и они сопротивлялись всему, что являлось неизбежным результатом просвещения и прогресса. Железные дороги и телеграф особенно ненавистны браминам: эти доказательства способности и силы были слишком доступны народу, чтобы они могли быть подвергнуты осмеянию или быть отвергнуты. Более того, железные дороги внесли обновление в систему каст, т.к. по железной дороге представители каждой, высшей и низшей касты, вынуждены путешествовать вместе». Брамины с их «отравленными умами» были убеждены, что главная цель британской политики заключается в распространении христианства и разрушении индусских святынь и обычаев.
Для Робертса было чрезвычайно важно то, что, несмотря на длинный список обид и претензий, Великий мятеж был подавлен совместными усилиями британцев и индийцев. В 1857 г. во время тотального уничтожения «сахибов» многие индийцы спасали женщин и детей, помогая им бежать в ближайшие города с британскими гарнизонами. Многие сипаи остались верными присяге и продолжали выполнять приказы своих командиров. Офицер писал: «Даже когда положение выглядело ужаснейшим для нас, оно смягчалось актами доброты, показанной европейцами в несчастье, и сознанием помощи, оказанной самими туземцами в восстановлении порядка и в подавлении жестокого военного восстания, что было наиболее трудной задачей. Дели не был бы взят без сикхов и гуркхов, Лакхнау не был бы защищен без индийских солдат, которые так благородно ответили на призыв сэра Генри Лоуренса» [22. Р. viii, 195].
Другой молодой и честолюбивый представитель колониальной бюрократии, Эвелин Баринг (лорд Кромер), который в 1872–1876 гг. занимал должность секретаря вице-короля Нортбрука, также считал Великий мятеж одиночным неудачным эпизодом в истории Британской Индии, «временем стресса и конвульсий», ставших результатом чрезмерно жесткого авторитаризма Ост-Индской компании. По этому вопросу среди британских либералов сформировался полный консенсус. В 1858 г. во время дебатов в палате общин кобденит (сторонник Р. Кобдена), противник имперской экспансии и защитник «Малой Англии» Джордж Льюис охарактеризовал правление компании в 1758–1784 гг. как время максимального произвола, вероломства и коррупции. Он полагал, что и впоследствии мало что изменилось.
Служащие компании повсеместно нарушали местные обычаи внедрением новых технологий транспорта и связи, строительством железных дорог и телеграфных линий. В ходе борьбы с индийским «варварством» были запрещены самосожжения вдов и убийства детей во время голода. Но разрешение обучения девочек в школах, организованных по британскому образцу, искусственное уравнение статуса высших и низших каст, сокращение наследственных привилегий знати, наказания брахманов («браминов») за преступления по единому уголовному кодексу наравне с низшими кастами шудр и париев превратило местные элиты в 1850-е гг. в естественных лидеров антибританского движения.
По мнению Кромера, в 1848–1856 гг. вице-король Далхузи проводил неоправданную политику аннексий княжеств в качестве наказаний раджей за незначительные ошибки в управлении, растраты и дефицитные бюджеты. К счастью, эти репрессии затронули лишь незначительную группу коррумпированной и невежественной аристократии. Поэтому в восстании приняли участие изолированные группы «фанатиков», и оно не стало массовым социальным и политическим движением. Кромер полностью поддерживал политику примирения лорда Нортбрука в 1872–1876 гг., символом которой стало сооружение в Лакхнау памятника сипаям, которые отказались примкнуть к мятежникам [10. Р.39–43].
Наследники завоевателей Индии Клайва, Гастингса и Корнуоллиса органично сочетали жестокую коммерческую эксплуатацию и агрессивный ханжеский прозелитизм протестантского христианства. После подавления Великого мятежа в Манифесте 1 ноября 1858 г. Виктория объявила всеобщую амнистию, провозгласив примирение и равноправие двух общин. Королева ликвидировала Ост-Индскую компанию как воплощение «старого ориентализма» и запретила государственную политику принудительной христианизации. После ликвидации Ост-Индской компании в колониальной администрации началась кардинальная кадровая чистка. Во главе Индийской Гражданской службы генерал-губернатора заменил вице-король, подотчетный не Совету директоров, а короне и парламенту.
Королевская прокламация провозглашала начало «управления с учетом местных традиций, а не вопреки им». Перед колониальной бюрократией ставилась приоритетная задача обеспечения политической стабильности, правопорядка и безопасности, а не получения коммерческих прибылей. Виктория требовала отказаться от миссионерского прозелитизма и управлять всеми народами субконтинента на основании религиозной толерантности и невмешательства в дела культа. Королева заявляла: «Индийское общество неизменно и не подлежит изменению, правительство Индии будет терпеть миссионеров, только если они согласятся с этим постулатом» [7. С.206–222, 15. Р.35].
Британские администраторы и эксперты считали Радж основой мирного и стабильного развития мозаичного индийского общества. В исторических экскурсах они видели в качестве базиса стабильности вечное и неизменное управление Индией иностранными деспотами. Начиная с арийского вторжения, все завоевания в Индии сопровождались массовыми убийствами, грабежами, разрушением существовавших политических и религиозных институтов. После прекращения кровопролитий и разрушений местное население воспринимало новую власть равнодушно, но лояльно. Поэтому так же, как и ее предшественники, британская администрация в Индии не нуждалась в демократической легитимации своей власти [23. Р.551]. Британцы в первую очередь отличались от ариев, арабов и Моголов не происхождением и методами, а целями. Они узаконивали свое доминирование не только военной мощью, но и принципами гуманной морали, ликвидацией местных «варварских обычаев» [23. Р.546].
«Сахибы» были убеждены, что в своей основе индийская и британская цивилизации несовместимы. Индиец в своей касте — это суеверный и апатичный фаталист, с низкой активностью и сопротивляемостью, часто не выносящий бремени бытия, готовый капитулировать перед трудностями и поэтому нуждающийся во внешнем руководстве, защите и опеке. Напротив, англичане являлись активными, энергичными и предприимчивыми индивидуалистами, обладающими духом критики и неуспокоенности, не терпящими авторитарного руководства. В то же время они способны подчиняться разумным законам без принуждения, по личному сознательному выбору. Именно эти качества бойцов позволили британцам установить порядок в Индии, примирив множество этносов, каст и религиозных общин. На новом уровне развития наследие «конкисты Клайва» необходимо заменить цивилизаторской миссией ради устранения местного «варварства» [23. Р.567].
Теоретическое обоснование административной реформы попытался дать Альфред Лайэлл. Он происходил из семьи потомственных «сахибов». Его дядя Джордж Лайэлл в 1830 г. занял пост председателя Совета директоров Ост-Индской компании, а старший брат Джеймс Бродвуд Лайэлл был лейтенант-губернатором Пенджаба. Альфред Лайэлл в январе 1856 г. приехал из родного Суррея в Калькутту и после четырехмесячной учебы занял должность ассистента магистрата в Буландшахре в Доабе в Северо-западной пограничной провинции. В 1857 г. во время Великого мятежа дом Лайэллов был сожжен, а он поступил добровольцем в полк иррегулярной кавалерии. Альфред Лайэлл принял участие в сражениях с восставшими сипаями в Буландшахре, а в мае 1858 г. в Шахдженханпуре.
В 1862 г. он был назначен ассистентом менеджера в Агре, а в 1864 г. управляющим дистриктом в Нагпуре в Хошунгабаде в Центральной провинции. В 1867 г. он занял пост комиссара в Бераре, в 1873 г. — секретаря по внутренним делам в правительстве Индии, в 1874 г. стал агентом генерал-губернатора в Раджпутане, а в 1878–1881 гг. вернулся в индийское правительство на должность секретаря по иностранным делам. В 1882 г. Лайэлл в качестве лейтенант-губернатора отправился в Северо-западную провинцию, а в 1887 г. стал верховным комиссаром в Ауде. В 1888 г. он вышел в отставку, перейдя в Индийский совет, выполнявший функции консультативного органа и кадрового резерва для министерства колоний. В 1889 г. Лайэлл начал преподавать в Оксфордском, а в 1891 г. в Кембриджском университете.
В 1897 г. Лайэлл опубликовал в журнале «Найнтинф сенчури» статью «Индия при королеве Виктории», посвященную шестидесятилетнему «бриллиантовому юбилею» правления королевы. Чиновник Индийской гражданской службы на основании своего огромного опыта однозначно положительно оценивал итоги этого правления. Лайэлл полагал, что Британская и Индийская империи формировались одновременно. В течении трех столетий королева Елизавета начала, а Виктория закончила строительство заморского доминиона Индийской империи [19. Р.865–866]. Лайэлл не видел особых недостатков в правлении Ост-индской компании. Он считал, что британское завоевание обеспечило политическую абсорбцию и реконституцию всей Индии от Бенгальского залива до Аравийского моря и от Симлы в предгорьях Гималаев до мыса Коморин в Индийском океане. Достижение естественных географических пределов Индийской империи завершило длительную хронику войн в Южной Азии и обеспечило успех «карательных и защитных мер, неизбежных там, где пограничная линия отделяет цивилизованные районы от мародерствующих варваров» [19. Р.866–868, 872].
Англо-индиец Лайэлл оптимистично оценивал итоги британских реформ. Длительное пребывание в условиях внутренней и внешней безопасности, строительство железных дорог и шоссе, создание современной почты и школ, «развитие ресурсов и общее обеспечение Индии рафинированным аппаратом западной цивилизации» превратили эту британскую колонию в лучшее, процветающее и наиболее хорошо организованное государство в Азии. Лайэлл писал: «циркуляция западных идей и изобретений повлияла в определенной степени на все классы… Громадное накопление моральных и материальных сил в сочетании с великой территориальной экспансией оправдывают принятие Индией имперского стиля и статуса».
Он подчеркивал социальную направленность британских реформ: «наши государственные деятели выполняют свой долг и используют свою власть для улучшения условий жизни и обеспечения потребностей народа… Мы начали великие органичные реформы; мы ввели полицию, тюрьмы, кодексы законов, публичные инструкции, дисциплинированную армию, иерархию судов, обученную гражданскую службу и т.д. Мы создали, возможно, величайшую ирригационную систему в мире; мы тратим огромные суммы, в основном получаемые из Англии, на продуктивные общественные работы». В отличие от Дж. Гобсона и других критиков из лагеря социал-демократов, Лайэлл положительно оценивал результаты эмиграции индийских кули в другие британские колонии. По его мнению, это было не беспорядочное бегство ради спасения от голодной смерти и не исход рабочих на свой страх и риск, а организованные миграции ради хороших заработков и повышения уровня жизни.
Модернизация экономики и социальной инфраструктуры стали естественными предпосылками для совершенствования политической системы. В Индийской гражданской службе англичане занимали высшие руководящие должности, потому что при традиционной политической пассивности индийцев только они могли инициировать необходимые мероприятия и осуществлять верховный контроль. В то же время местные кадры находились на низших административных должностях во всех департаментах. Привлечение индийцев к управлению общественными делами становилось предпосылкой для «постепенной деволюции принципов самоуправления», для их распространения на низшие административные уровни и «введения представительских институтов, законодательных советов в каждой провинции и муниципалитетов во всех городах» [19. Р.874–875].
По мнению Лайэлла, суть экономической и политической модернизации состояла не в повышении уровня жизни, но в приучении индийского мышления к концепции формального закона, а всего индийского населения к принципам взаимного соответствия прав и обязанностей, гражданской активности и народного представительства. Лайэлл не упоминал об уничтожении традиционного городского ремесла и постоянных голодовках крестьян. Для него гораздо важнее лояльность всех каст и этносов новой власти. Азиатское население всегда самостоятельно заботилось о своем материальном обеспечении и оценивало своих правителей не по правовым, а по этическим критериям, как хороших/плохих, сильных/слабых. Лайэлл писал: «в Азии нет смешанного (гражданского — С.Б.) общества как в Европе… Восточные короли подобны богам, а непреодолимая власть не знает морального закона». Он выделял основную помеху реформам в Индии — высокую степень религиозного традиционализма местного общества. Поэтому общественные преобразования были невозможны без реформации (рационализации) индуизма.
Главная задача британской администрации состояла в осторожном приспособлении современного государственного механизма к обычаям, чувствам и верованиям множества групп, которые находились на различных стадиях социального развития. Чиновники Гражданской службы должны были осуществлять постепенное и неторопливое совершенствование туземных обычаев законодательными мерами. Лайэлл полагал, что «правители, управляющие семейной жизнью в Индии, так неотделимы от религиозных ритуалов и культов, что иностранные губернаторы могут вмешиваться только при крайней необходимости, и даже тут туземные реформаторы касаются этих вещей с опаской». Он видел причину затруднений в том, что «к Индии нельзя относиться как к единой стране; это регион, в котором шаг вперед возможен в одной провинции и совершенно непрактичен в других» [19. Р.877–879].
Ядром управления Индией, как и другими коронными колониями, была Гражданская служба. Этот сегмент государственного механизма Британской империи традиционно формировался из представителей потомственных аристократических семей и контролировался непосредственно министерством колоний. Поэтому имперская бюрократия в колониях становилась своеобразным анклавом в викторианской политической элите со своим кастовым духом, особыми принципами самоорганизации и нормами поведения, не всегда совместимыми с общими британскими либеральными и правовыми ценностями [12].
Еще до Великого мятежа, в 1854 г. палата общин обсудила доклад премьер-министра Норткотта и чиновника Ост-Индской компании Тревельяна о порядке организации профессиональной государственной службы Индии. Авторитарная власть Совета директоров Ост-Индской компании в сочетании с семейным непотизмом, протекционизмом и коррупцией в Индии самым очевидным образом дисгармонировали с политической либерализацией и расширением избирательных прав в Великобритании. Норткотт и Тревельян предложили заменить хаотичный порядок замещения вакантных должностей в компании централизованной упорядоченной системой комплектования аппарата на основании открытых конкурсных экзаменов под руководством правительственной комиссии. Эта реформа должна была устранить «полулюбительский» статус чиновников, часто не имевших специального образования и квалификации, но назначаемых практически пожизненно. Авторы доклада считали необходимым превращение должностей в имперском управлении из средневекового частного держания в публичную и ответственную обязанность.
П. Гелл Литтлтон, который выступал на этих парламентских слушаниях в роли эксперта, в более поздней статье подвел итоги административной реформы в Британской Индии. Расширение глобальных интересов, объема и комплексности функций имперского управления требовало от чиновников увеличить степень ответственности и перспективности в видении проблем, инициативности и оперативности в принятии решений. Подобные усложнившиеся задачи они могли решать только при повышении степени дифференциации их полномочий и обязанностей. Руководителей министерств и ведомств, принимавших стратегические решения, было необходимо освободить от повседневной рутинной работы. Чрезмерное увлечение деталями часто мешало начальнику департамента видеть истинные пропорции вещей и явлений, создавало «бюрократическую тенденцию кристаллизации постов и ответственности». Инстинкт самосохранения требовал от бюрократа избегать ответственных решений трудных проблем, что приводило к опасным промедлениям и постоянно ухудшало положение дел в быстро изменяющихся обстоятельствах на колониальной периферии [13. Р.44–47].
Фредерик Робертс подчеркивал необходимость постепенности и осторожности в проведении административных и судебных реформ, требовавших преодоления сильного сопротивления традиционного общества. Он писал: «Наши методы и процедуры не привлекают индийские народы. Восточные расы привыкли к патерналистскому деспотизму… Легальные формальности и отсылки к отдаленным трибуналам смущают и беспокоят население, которое с сравнительно небольшими исключениями неграмотно, суеверно и подчинено закулисным влияниям» [22. Р.248].
Крестьяне были раздражены введением нового Лесного кодекса и периодическими запретами Лесного департамента на посещение лесов. Это снижало риск возникновения пожаров, но нарушало обычай крестьян собирать в лесу дрова, материалы для кустарных промыслов, дикорастущие растения и т.д. По мнению Робертса, крестьяне разорялись и впадали в нищету не столько из-за аграрной политики британской администрации, сколько из-за собственных предрассудков. Они брали в долг у местных лавочников и ростовщиков деньги под большой процент не для хозяйственных целей, а подчиняясь обычаям и суевериям, в частности, для экстравагантных и роскошных свадебных церемоний. Эти деньги быстро растрачивались, долги нарастали, и отчаявшиеся должники часто убивали своих кредиторов. Для предотвращения подобного Робертс считал необходимым установление государственного контроля, опеки и защиты крестьян, т.е. «разумный благожелательный деспотизм… твердую и сильную, но терпимую и симпатичную власть».
Робертс полагал, что модернизация Индийской гражданской службы повысила управляемость колонии. Централизация административной системы позволяла более успешно преодолевать сопротивление «реакционных каст» реформам. Но генерал возражал против чрезмерной централизации, не учитывающей местной специфики. Рост числа департаментов и секретариатов правительства привел к нежелательному уменьшению ответственности администрации провинций и к увеличению вмешательства чиновников из Калькутты в местные дела. Для Робертса «очевидно, что в стране, подобной Индии, состоящей из великих провинций и различных рас, отличающихся друг от друга по интересам, обычаям и религиям, административные детали должны быть оставлены людям, живущим на местах и лучше знакомым с обстоятельствами» [22. Р.245–246].
Форсирование модернизации и механическое копирование британских институтов и практик может только ухудшать положение индийцев и усиливать антибританские настроения: «Британские институты и идеи — воплощение длительного опыта, который дал нам лучшее для нас, но пытаться установить эти институты и внедрить эти идеи в общество, которое не готово к ним, не хочет их и не может их понять, может привести только к вражде и недовольству. Правительство Индии должно быть… прогрессивным в своей политике и во всех делах руководствоваться неизменными принципами права, истины и справедливости; но эти принципы должны применяться не так, как в Англии, но с должным уважением к социальным особенностям и религиозным предрассудкам народа, по отношению к которому наша цель в том, чтобы сделать его лучше и счастливее» [22. Р.249–250].
Англо-индиец Джозеф Редьярд Киплинг поэтизировал бескорыстную и самоотверженную работу «циничных, потрепанных и сухих людей с запавшими глазами» как лучшее воплощение «бремени белого человека», которое он позже прославит в знаменитом стихотворении. Один резидент во внутреннем районе часто нес ответственность более чем за три миллиона индийцев на площади около семнадцати тысяч квадратных миль, за этот «бурлящий, воющий, никчемный улей, неспособный помочь себе, но сильный в своей власти вредить, мешать и раздражать». На переднем крае Индийской гражданской службы эти «господа работали, как рабы».
Киплинг знал, что экзамены на должности в Индийской гражданской службе были одними из самых жестких и в метрополии, и в колониях. Работа в тропиках, в изнурительную жару, с постоянным риском получить смертельную инфекцию или погибнуть от укуса змеи мало привлекала выпускников Оксфордского или Кембриджского университетов из столичных аристократических семей. После окончания «конкисты» и открытых грабежей сокровищниц раджей на места в колониальной администрации претендовали не отпрыски аристократических семей, а способные и образованные выходцы из провинциального среднего класса, не имевшие высокопоставленных покровителей.
Писатель яркими красками апологетизировал таких магистратов: «Они умирают или губят себя переутомлением, доводят себя до нервного истощения или подрывают здоровье и надеются, что страну можно защитить от смерти, болезней, голода и войны, что она сможет в конечном счете стать самостоятельной. Она никогда не станет самостоятельной, но эта идея очень привлекательна, и люди готовы умереть ради нее… Если наблюдается прогресс, почести достаются туземцам, в то время как англичане отходят в сторону, чтобы вытереть пот со лба. Если случается неудача, англичане выходят вперед и берут вину на себя» [7. С.261–265].
Выводы
В 1860–1870-е гг. архаичная система управления Ост-Индской компании была окончательно заменена модернизированной Гражданской службой. Логика развития имперской системы управления отличалась внутренней противоречивостью. После Великого мятежа сипаев на новом уровне развития британские администраторы столкнулись с активизацией освободительного движения во главе с Индийским национальным конгрессом. Местные лидеры, получив англоязычное образование в колледжах, уже не хотели ограничиваться низшими техническими должностями в управленческом аппарате.
Начало формирования представительских институтов и органов муниципального управления должно было стать главным средством стабилизации отношений и предотвращения конфликтов между англо-индийским и «туземным» сегментами колониального общества. Однако этот паллиатив действовал только в начальном периоде модернизации. Количественный рост и повышение качества образования местной элиты, формирование общеиндийского сознания на англоязычном культурном субстрате создавали эффект «молодого вина в ветхих мехах». Индийцы, получившие образование в колледжах, созданных по британским образцам, были убеждены, что смогут управлять своей страной без помощи чужеземных «сахибов». Радикализация национально-освободительного движения и борьба за независимость Индии становились неизбежными.
Литература
1. Богомолов С.А. Государственное управление в империях: Великобритания и Россия в XVI–XIX веках. Ульяновск: УлГУ, 2007
2. Каспэ С.И. Империи: генезис, структура, функции. Полис. № 5, 1997.
3. Каспэ С.И. Империя и модернизация: Общая модель и российская специфика. М.: РОССПЭН, 2001.
4. Лал Д. Похвала империи. Глобализация и порядок. М.: Новое издательство, 2010.
5. Лисенков О.О. Империи Нового времени: принципы управления колониями. Пример Британии и Франции. Genesis: исторические исследования. № 6, 2020.
6. Мотыль А. Пути империй. Упадок, крах и возрождение имперских государств. М.: Московская школа политических исследований, 2004.
7. Фергюссон Н. Империя; чем современный мир обязан Британии. М.: Астрель: CORPUS, 2013.
8. Фурсов К.А. Держава-купец: отношения Ост-Индской компании с английским государством и индийскими патримониями. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2006.
9. Эйзенштадт С.Н. Структура отношений центра – периферии в имперских и имперско-феодальных режимах // Сравнительное изучение цивилизаций. Хрестоматия. М., 1998.
10. Cromer Lord. Ancient and Modern Imperialism. L: John Murray, 1910.
11. Cromer Lord. Sir Alfred Lyall. The Quarterly Review. July 1913.
12. Duvey C. Anglo-Indian Attitudes: The Mind of the Indian Civil Service. L.: Hambledon Press, 1993.
13. Gell Lyttelton P. Administrative Reform in the Public Life. The Nineteenth Century. July 1900. No 281.
14. Golant W. The Long Afternoon: British India, 1601–1947. L.: Hamish Hamilton, 1975.
15. Hannah W.H. Bobs. Kipling’s General. The life of Field-Marshal Lord Roberts of Kandagar. VC. L.: Arhon Books, 1972.
16. Hibbert C. The Great Mutiny: India 1857. L.: Penguin Books, 1980.
17. James L. Raj: The Making and Unmaking of British India. L.: Little, Brown and Co, 1997.
18. Kaye J.W. The Administration of East India Company: A History of Indian Progress. Allahabad: Kitab Mahal, 1966.
19. Lyall A. India under Queen Victoria // The Nineteenth Century. June 1897. No 244.
20. Metcalf T.R. Ideologies of Raj. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.
21. Pemble J. The Raj, the Indian Mutiny, and the Kingdom of Oudh, 1801–1859. Sussex, Harvester Press, 1977.
22. Roberts Р.Е. Forty-one years in India. From subaltern to commander-of-chief. L.: Macmillan and Co, 1900.
23. Roberts P.E. History of British India under the Company and the Crown. L.: Oxford University Press, 1952.
Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
