Город как интерфейс: урбанистика эпохи надзорного капитала
Экономика данных: как житель превращается в сырье
Современный мегаполис — уже не просто место проживания миллионов, а гигантская фабрика по извлечению цифровой ренты. Каждый шаг горожанина: маршрут передвижения, поисковый запрос, покупка в супермаркете, даже частота морганий перед камерами видеонаблюдения, — генерирует данные, которые становятся сырьем для алгоритмов. Компании-владельцы платформ (Яндекс, VK, Сбер, а в глобальном масштабе Google, Meta*[1], Amazon) превратились в новых «феодалов», собирающих налог не с урожая или земли, а с цифровых следов [6. C.45-67].
Шошана Зубофф в фундаментальной работе «Эпоха надзорного капитализма» определила этот феномен как новую рыночную логику, где основным активом становится возможность предсказывать и программировать поведение людей [34. P.78-80]. В современных городах эта логика доведена до предела. Системы распознавания лиц, установленные в метро, аэропортах и на улицах (как, например, в Москве или Шанхае) не просто идентифицируют личность, но и создают динамические профили: с кем встречается человек, как часто меняет маршруты, какие эмоции испытывает в тех или иных точках города. Горожанин из citoyen (гражданина, обладающего правами) окончательно превратился в user (пользователя, имеющего лишь настройки доступа) [15. C.112-115].
Эта трансформация имеет прямые экономические последствия. Данные о жителях продаются рекламодателям, страховым компаниям, банкам. Но главное — на них обучаются алгоритмы управления городом. Чем больше данных, тем «умнее» становится городская среда. Но плата за это «ум» — полная прозрачность частной жизни и передача контроля над ней автоматизированным системам.
Транспорт и логистика: управление потоками как управление поведением
Транспортная система современного города — идеальный пример того, как инфраструктура становится инструментом «мягкой» политики. Алгоритмы агрегаторов такси (Яндекс.Такси, Uber) и каршеринга не просто оптимизируют маршруты — они управляют мобильностью населения. Повышая или понижая цену на поездку в конкретный район, можно стимулировать или сдерживать потоки людей. Закрытие улиц для массовых мероприятий, изменение расписания общественного транспорта — все это рычаги, которые позволяют властям и корпорациям программировать социальную активность горожан [4. C.203-210].
В логистике ситуация аналогична. Контроль над потоками товаров через городские «хабы» (склады, сортировочные центры, вокзалы) дает возможность влиять на цены и доступность продуктов в разных районах. Это создает феномен «цифрового неравенства» уже внутри города: жители одних кварталов получают товары быстрее и дешевле, другие оказываются в «логистической пустыне». Урбанистика перестает быть нейтральной — она становится инструментом воспроизводства социального неравенства, только теперь алгоритмического [25. P.134-139].
Критическая инфраструктура: правоохранительная система, авиагавани, ЦОДы и уязвимости нового типа
Если предыдущие подразделы описывали «мирную» сторону цифрового города, то здесь мы подходим к его ахиллесовой пяте. Правоохранительная система, опирающаяся на Big Data и предиктивную аналитику, сама становится источником новых рисков. Алгоритмы, анализируя массивы данных, присваивают жителям и целым кварталам «индексы криминальности». Это возрождает средневековую логику «подозрительных лиц», но на новом технологическом уровне. Полиция будущего работает не с преступлением, а с вероятностью преступления, что ведет к дискриминации целых социальных групп, которые алгоритм маркирует как «опасные» [9. C.88-92].
Однако главная уязвимость кроется в критической инфраструктуре, которая делает сам город возможным. К ней относятся:
Авиагавани и системы управления воздушным движением. Аэропорты — это не просто транспортные узлы, а сложнейшие киберфизические системы. Рост авиатрафика и авиабагажа в 2026 году (уже превысившего допандемийный уровень) создает колоссальный «шум», в котором легко затеряться враждебным сигналам. Кибератака на диспетчерские службы (spoofing — подмена сигналов транспондеров, глушение связи) может привести к катастрофе, ответственность за которую нельзя будет возложить на классического противника. Особенно опасна ситуация для систем ПВО, которые вынуждены обрабатывать данные с гражданских самолетов. Алгоритмическая атака способна заставить ПВО идентифицировать пассажирский лайнер как вражеский беспилотник или, наоборот, пропустить реальную угрозу. Возникает «разрыв реагирования» — времени на верификацию цели человеком уже не остается, а доверять алгоритму в условиях намеренно созданного хаоса смерти подобно [23. P.45-50].
ЦОДы (центры обработки данных) и сети провайдеров — «мозг» и «нервная система» города. Здесь хранятся все данные, на которых работают алгоритмы управления транспортом, энергоснабжением, связью, финансами. Физическое или кибернетическое воздействие на ЦОДы может парализовать город за секунды. Примеры крупных сбоев у облачных провайдеров (AWS, Google Cloud, Яндекс.Облако) показывают, что даже случайный сбой может остановить работу банков, магазинов, госуслуг. Намеренная же атака на ЦОД — оружие массового поражения для постиндустриального города [27]. Сами сети провайдеров становятся полем боя: через них распространяются вирусы, блокируются целые сегменты интернета, перехватывается трафик.
Системы энергоснабжения и водоочистки, которые сегодня также управляются через цифровые интерфейсы и уязвимы для кибератак (достаточно вспомнить инциденты с атаками на энергосети США и Украины).
Таким образом, критическая инфраструктура города — самое слабое его место. Чем «умнее» город, тем больше у него потенциальных точек отказа. И если экономика данных превращает жителя в сырье, то уязвимость инфраструктуры делает его заложником как перед лицом техногенных катастроф, так и перед лицом гибридных войн, в которых целью становятся не армии, а системы жизнеобеспечения.
Агропромышленный комплекс и биоэкономика: новая картина мира и старая борьба за ресурсы
25 февраля 2026 года в пленарном докладе на Форуме будущих технологий президент РФ В.В. Путин сформулировал стратегический вектор: «Биоэкономика гораздо больше, чем область научных знаний. Своими смелыми идеями ученые, инженеры… уже формируют новую реальность, индустриальный уклад» [11]. Эта фраза знаменует не просто смену ведомственных приоритетов, а сигнал о смене ресурсной парадигмы. Если XX век прошел под знаком борьбы за углеводороды, то XXI век официально объявлен эпохой борьбы за биомассу, геном и технологии ее контролируемого воспроизводства.
Как и в случае с цифровизацией городов, технологический прорыв в биоэкономике обостряет старые противоречия и порождает новые. Контроль над биотехнологиями становится не только источником экономического роста, но и мощнейшим инструментом геополитического давления, а также полем для гибридных конфликтов, где оружием выступают семена, вакцины и даже штаммы бактерий.
От нефти к геному: смена ресурсной базы мировой экономики
Стоимость данных полного генома человека к 2026 году упала ниже тысячи долларов, сделав расшифровку ДНК рутинной процедурой. Но главное — технологии редактирования генома (прежде всего CRISPR-Cas9) и синтетической биологии превратили биологический материал в конструктор. Сегодня можно «запрограммировать» клетку на производство нужного белка, создать микроорганизм, поедающий нефтяные пятна, или вырастить ткань человеческого органа [18].
Именно здесь возникает новая геополитическая развилка. В XX веке суверенитет государства определялся контролем над территорией и природными ископаемыми. В XXI веке к ним добавляется контроль над генетическими ресурсами и технологиями их обработки. Транснациональные корпорации (Bayer, Syngenta, Cargill, Barry Callebaut) уже обладают патентами на ключевые гены сельскохозяйственных культур, фактически превращая семена в арендный инструмент. Фермер, покупающий такие семена, не имеет права их размножать он становится «арендатором» генетической последовательности [24. C.210-215].
Россия в этой новой реальности делает ставку на собственные заделы. Показательна демонстрация Президенту РФ разработок Росатома на Форуме будущих технологий. Среди них [10]:
Генетические конструкции для перепрограммирования стволовых клеток, позволяющие создавать универсальные ткани, не вызывающие иммунного отторжения.
Тканеинженерный сердечный клапан — пример биомедицинского клеточного продукта, который по своим свойствам превзойдет существующие механические и биологические аналоги.
«Ядерные батарейки» — миниатюрные радиоизотопные источники энергии для кардиостимуляторов, способные обеспечить их работу на всю жизнь пациента, исключая повторные операции.
Эти проекты демонстрируют конвергенцию атомной промышленности и биотехнологий. Росатом здесь выступает как институт развития, обладающий уникальным горизонтом планирования (до 50-100 лет), что в эпоху турбулентности становится критическим преимуществом [3].
Вертикальные фермы и синтетическая еда: конец традиционного АПК?
Развитие технологий вертикального земледелия и культивируемого мяса ломает старую географию сельского хозяйства. Страны, веками зависевшие от импорта зерна (например, арабские монархии), получают шанс на продовольственный суверенитет. Проекты в ОАЭ, где на солнечной энергии работают гигантские вертикальные фермы в пустыне, уже не фантастика, а экономическая реальность [29].
Но за этим технологическим оптимизмом скрывается глубинный антропологический сдвиг. Крестьянство как класс, веками формировавшее культуры, традиции и сам тип человеческой личности (homo agricolus), исчезает. На смену приходит «оператор биореактора»: человек, чья связь с землей и природным циклом полностью разорвана. Его труд стандартизирован, а жизнь подчинена ритму работы технологических установок. Это порождает новый тип отчуждения, описанный еще Марксом, но теперь уже не от продукта труда, а от самой природы [23. C.55-60].
Продовольствие как оружие: биоэкономические санкции и войны за штаммы
В 2020-х годах мир увидел, как газ и нефть становятся оружием. В 2026-м оружием становятся вакцины, семена и пшеница. Контроль над экспортом продовольствия и технологий его производства превращается в новый эквивалент ядерного сдерживания.
Ситуация с вывозом украинского зерна в 2022–2023 годах стала предвестником будущих продовольственных войн. Сегодня мы наблюдаем фрагментацию глобального рынка: возникают «продовольственные блоки», где стандарты качества, фитосанитарные нормы и логистические цепочки замыкаются внутри макрорегионов (ЕАЭС, ЕС, зона влияния Китая) [22].
При этом обостряется проблема кадрового разрыва: «компетенции, знания выпускников многих вузов, колледжей не соответствуют, более того — существенно отстают даже от текущего уровня развития биотехнологий» [11]. Это перекликается с тем, что система образования, особенно в сферах, требующих междисциплинарного подхода (биология + инженерия + ИИ), не поспевает за технологиями. Выпускники оказываются в «подвешенном состоянии»: они владеют устаревшими знаниями, а рынку нужны специалисты, способные работать с живыми системами как с кодом.
Промышленный суверенитет и техническое регулирование: защита от фальсификата как вызов безопасности
Развитие биоэкономики невозможно без жесткой системы контроля качества. Но именно здесь обнажается уязвимость постиндустриального хозяйства. После ухода многих западных брендов и в условиях санкционного давления рынок РФ и ЕАЭС столкнулся с лавиной фальсифицированной и контрафактной продукции от цемента и кабеля до стройматериалов и продуктов питания [12].
Резолюция Форума «Инструменты технического регулирования в защите интересов отечественной промышленности» (16 февраля 2026 г.), подготовленная при участии РСПП, фиксирует эту проблему как угрозу национальной безопасности. Ключевые тезисы документа [12]:
Отсутствие полноценного государственного контроля ведет к резкому увеличению оборота фальсификата, не соответствующего требованиям стандартов.
Добросовестные производители, выпускающие продукцию по стандартам, проигрывают в цене недобросовестным конкурентам, заполняющим рынок «серым» и опасным товаром.
Эксперимент по восстановлению госконтроля за цементом, кабельной продукцией и стройматериалами (постановление правительства № 1154) признан успешным и должен быть распространен на другие отрасли.
Для нашей темы этот документ важен в двух аспектах.
Первый. Проблема фальсификата в строительстве (цемент, бетонные смеси) напрямую связана с физической безопасностью городов (обрушения зданий, пожары). Такие же риски возникают в биоэкономике: фальсифицированные лекарства, БАДы, вакцины, некачественные продукты питания с отредактированным геномом могут стать причиной техногенных катастроф или массовых заболеваний.
Второй. Предлагаемые в резолюции меры нотификации органов сертификации, цифровизация процессов, усиление роли бизнеса в мониторинге — попытка создать новую модель управления качеством. В ней государство не тотально контролирует все, а создает «фильтры» и механизмы быстрого реагирования, опираясь на данные от производителей и потребителей. Это и есть контур промышленного суверенитета в эпоху биоэкономики.
Как справедливо отмечает М.Г. Делягин, фальсификат — это «налог на доверие» к рыночной экономике. Когда государство уходит из контроля, рынок заполняется «лимоном» (товарами низкого качества по Акерлофу), и добросовестный производитель, соблюдающий стандарты, неизбежно проигрывает. Восстановление госконтроля — не «возврат к СССР», а вынужденная мера спасения самих рыночных механизмов в условиях турбулентности и гибридной войны, где фальсификат становится оружием [5. C.12-15].
Так биоэкономика и новая промышленная политика оказываются неразрывно связаны. Невозможно построить экономику будущего на фундаменте из контрафактного цемента и фальшивых лекарств.
Армия и разведка: алгоритмическая война и кризис jus in bello
Война как код
Во второй половине XX века стратегическая мысль основывалась на понятии ядерного сдерживания. Страх взаимного уничтожения гарантировал хрупкий мир. К 2026 году уравнение усложнилось. Ядерное оружие осталось значимым фактором, но на первый план вышли новые, более гибкие и коварные инструменты ведения войны. Их объединяет одно: в центре конфликта больше не стоит человек с его волей и ответственностью. В центре алгоритм, данные и скорость реакции машин.
Мы вступаем в эпоху, которую Генри Киссинджер и его соавторы назвали временем «нового неравновесия», когда ИИ становится не просто оружием, а автономным участником международных отношений, ломающим привычный баланс сил [25. P.45-50]. Традиционные военные доктрины, основанные на контроле над территорией и живой силой, уступают место «алгоритмической войне» — конфликту, в котором главные сражения происходят в киберпространстве, а цели поражаются без прямого участия человека.
OSINT как главный вид разведки: каждый солдат — датчик, каждый гражданский — цель
Спутниковые снимки высокого разрешения, доступные в коммерческих сервисах; геолокация из соцсетей и фитнес-трекеров; трансляции с тысяч камер видеонаблюдения и видеохостингов, онлайн-кинотеатров; данные с мобильных вышек — вся эта информация сегодня стекается в центры принятия решений в реальном времени. Open Source Intelligence (OSINT) из вспомогательной дисциплины превратился в основу стратегической разведки [24. C.112-120].
Для военного планирования это означает радикальную прозрачность. Понятие «скрытного передвижения войск» исчезает: любой офицер, вышедший в город со смартфоном, демаскирует подразделение. Любая военная база, попавшая на снимок коммерческого спутника, становится доступной для анализа потенциальным противником. Но главная проблема — в размывании границы между военным и гражданским, описанная выше применительно к гражданской авиационной инфраструктуре.
Ситуация «разрыва реагироания» подводит нас к следующему уровню — автономным системам вооружений, где алгоритм не просто анализирует данные, а сам принимает решение на поражение.
Lethal Autonomous Weapons (LAWS): моральный выбор без участия человека
К 2026 году беспилотные летательные аппараты, способные самостоятельно идентифицировать и поражать цели, уже не полигонная фантастика, а реальность, многократно испытанная в локальных конфликтах (Нагорный Карабах 2020, Украина с 2022, Ближний Восток с 2026 года). Следующим шагом будет полная автономия, когда машина сама решает, кого и когда убивать, без получения подтверждения от человека.
Технически это вопрос времени. Уже существуют алгоритмы компьютерного зрения и лидары, распознающие военную технику и вооруженных людей с точностью, превосходящей человеческую. Проблема в другом: если решение принимает алгоритм, кто несет ответственность за ошибку, военное преступление или гибель мирных жителей?
Эммануэль Тодд, анализируя антропологические последствия таких технологий, задается вопросом: что происходит с обществом, которое перекладывает убийство на машины? Война перестает быть продолжением политики (по Клаузевицу) и становится продолжением программирования. Это глубочайшая антропологическая мутация: человек утрачивает монополию на легитимное насилие, которая была основой государства с вестфальских времен [13. C.210-215].
Попытки ООН договориться о запрете Lethal Autonomous Weapons Systems (LAWS) длятся с 2014 года и не привели к успеху. Главные военные державы (США, Китай, Россия, Израиль) ведут разработки в этой сфере, понимая: тот, кто первым создаст эффективный автономный рой дронов, получит решающее преимущество на поле боя. Красные линии стираются.
Международное право перед вызовом алгоритмов: археология jus in bello
Вся система международного гуманитарного права — Женевские конвенции, Гаагские трибуналы, Римский статут — создавалась для мира, где субъектом преступления может быть только человек (или группа людей, действующих осознанно). Эта система предполагает наличие вины, умысла и ответственности.
Но как применить эти категории к «алгоритму»? Например, кто виновен, если автономный дрон атаковал школу, ошибочно идентифицировав ее как военный объект: программист, написавший код? командир, отдавший приказ на применение системы в густонаселенном районе? сама система (юридический нонсенс)? государство, принявшее на вооружение такое оружие, но не имеющее возможности контролировать каждый его выстрел?
Специалисты в области международного права отмечают, что преподавание их предмета все больше напоминает преподавание археологии. Студенты глубоко изучают нормы, созданные для Вестфальской системы XVII–XX веков, но оказываются совершенно беспомощными перед вызовами 2026 года: их знания не отвечают актуальной реальности. Юристы-международники готовятся к войнам прошлого, тогда как войны будущего уже идут по другим правилам.
Возникает «серая зона» безнаказанности. В не можно делать что угодно, ссылаясь на сбой алгоритма, невозможность установить виновного или «сопутствующий ущерб», который никто не планировал, но который был статистически предсказуем. Международное право из регулятора конфликтов превращается в их историографию, оно лишь фиксирует уже свершившиеся факты, но не может предотвратить новые преступления, совершенные машинами [21.P. 112-115].
Выводы: алгоритмическая война как вызов человечности
Алгоритмическая война ставит перед человечеством три неразрешимых в рамках старой парадигмы вопроса:
Вопрос идентификации: кто враг, если атака идет через гражданские сети, а удар наносит дрон, произведенный в третьей стране?
Вопрос ответственности: кого судить за преступления, совершенные машинами?
Вопрос суверенитета: что значит «защитить страну», если границы проницаемы для кибератак, а критическая инфраструктура (аэропорты, ЦОДы, энергосети) уязвима для дистанционного поражения?
Ответов них пока нет. Есть лишь понимание, что старые институты — и военные, и правовые — не успевают за технологиями. И в этом разрыве между скоростью инноваций и инерцией институтов вызревает главная угроза нового времени.
Новый общественный договор: в поисках субъекта в эпоху алгоритмов
Экзистенциальный вопрос эпохи
Технологии 2026 года создали беспрецедентную ситуацию. Впервые в истории человечество способно обеспечить материальное изобилие для всех (или, по крайней мере, для значительного большинства). Автоматизация, ИИ, биоинженерия позволяют производить товары и услуги с минимальным участием человека. Но, если человек больше не нужен как работник и воин, в чем заключается его ценность и миссия?
Ответ на этот вопрос не может быть технологическим. Это вопрос философии, политики, этики и, если хотите, теологии. Государства, корпорации и международные институты должны в ближайшее десятилетие предложить новую антропологию, иначе освободившееся от труда человечество заполнит вакуум деструкцией, самоуничтожением или полной утратой субъектности.
Кризис целеполагания: зачем нужен человек,
если ИИ все умеет лучше?
Вопрос звучит кощунственно, но именно он определяет повестку ближайших десятилетий. ИИ уже превосходит человека в распознавании образов, анализе данных, прогнозировании, оптимизации логистики и даже в творческих задачах (генерация текстов, музыки, изображений). Роботы осваивают физический труд от сборочных конвейеров до хирургических операций.
Если исходить из чисто экономической логики, человек становится «лишним звеном». Э. Тодд, анализируя демографические кризисы развитых стран, приходит к выводу: падение рождаемости не только следствие урбанизации и эмансипации, но и симптом потери смысла существования. Если общество не может ответить человеку на вопрос «зачем тебе дети?», кроме как «для потребления и развлечений», оно обречено на вымирание [13. C.305-310].
В России проблема усугубляется специфическим историческим опытом. Советский проект предлагал человеку ясную цель: строительство коммунизма, индустриализация, победа в великой войне, освоение космоса. Постсоветский проект предложил вместо цели — потребление. Но потребление не может быть смыслом жизни для вида homo sapiens, прошедшего долгий путь эволюции [7. C.45-50]. Кризис целеполагания порождает феномен, который можно назвать «антропологической депрессией», выражающийся в росте суицидов, алкоголизма, наркомании, депрессивных расстройств, а также в поиске суррогатных смыслов — от религиозного фундаментализма до деструктивных культов и виртуальных миров (включая астрологию и марафоны желаний).
Модели будущего: от цифрового крепостничества к обществу творцов
Сейчас перед человечеством открываются два принципиально разных сценария. Промежуточных форм, скорее всего, не будет. Слишком высока скорость изменений, слишком глубок разрыв между элитами и массами.
Сценарий А: неофеодальный. Его суть: 5-10% населения — элита, владеющая алгоритмами, биотехнологиями и средствами производства. Остальные 90-95% — «цифровые крепостные», получающие безусловный базовый доход (или его эквивалент в натуральной форме), но лишенные какой-либо социальной значимости и политической субъектности. Их жизнь проходит в виртуальной реальности (метавселенные), в потреблении контента и простейших услугах. Они не нужны экономике, а полезны лишь как потребители и как «датчики», генерирующие данные для обучения алгоритмов [2. C.120–135].
Современная медийная индустрия, обслуживающая этот сценарий, давно перестала продавать события или информацию. Она продает «эмоцию». Как отмечает крупнейший социолог современности Мануэль Кастельс, в условиях информационного капитализма внимание становится самым дорогим ресурсом, а скандал — одним из главных способов его привлечения [8. C.215-220]. Новостной скроллинг, ленты соцсетей и развлекательные шоу выстроены так, чтобы вызывать не столько осмысление, сколько аффект: гнев, страх, умиление, восторг или негодование. Эмоция становится товаром, а потребитель не столько зрителем, сколько генератором «эмоционального сырья», которое алгоритмы тут же упаковывают и перепродают в виде рекламных контактов [28. P.78-80].
Человек в этой системе уже не просто «цифровой крепостной», но и «эмоциональный донор», чьи чувства становятся топливом для машины надзорного капитализма. Апогей этого процесса — вторжение генеративного ИИ в сферу, веками считавшуюся заповедником человеческого духа: музыку и творчество. К 2026 году в чартах стриминг-платформ все чаще доминируют треки, написанные нейросетями и исполненные виртуальными артистами, которые не существуют в реальности [31]. Академические исследования фиксируют парадокс: слушатели подсознательно оценивают такую музыку как менее глубокую, но их физиологические реакции (пульс, реакция зрачков) свидетельствуют о том, что по своему воздействию она не уступает человеческой, а в некоторых аспектах даже превосходит ее, вызывая более сильное возбуждение [32, 33].
Положение создает предпосылки для нового вида психологических операций. Музыка перестает быть фоном или искусством, она становится высокоточным инструментом управления массовым сознанием, «цифровым суррогатом» эмоционального опыта [34]. Соцсети и стриминговые сервисы, оптимизируя контент для удержания внимания, превращают культурное пространство в конвейер по обеспечению интеллектуальной деградации, вызванной потреблением примитивного, клипового контента [35]. Существуют опасения, что сам ИИ, обучаясь на этом «культурном мусоре», заголовках-кликбейтах, примитивных эмоциях и шаблонных мелодиях, начинает воспроизводить и усиливать худшие паттерны человеческого мышления, впадая в своеобразную цифровую деменцию [35].
Человек в этой системе перестает быть нужным даже как творец. Его место занимает алгоритм, способный генерировать бесконечный поток музыкального «опиума», ориентированного на сиюминутные настроения толпы. Культура, которая веками была диалогом, становится инъекцией [34]. Это мир, предсказанный еще в антиутопиях (Замятин, Хаксли, Оруэлл), но с поправкой на то, что тоталитаризм здесь не нужен: достаточно «мягкого» управления через алгоритмы и развлечения.
Сценарий Б: антропологический прорыв. Этот сценарий требует титанических усилий от государства, бизнеса и самого человека. Общество должно переориентироваться с производства товаров (которое возьмут на себя машины) на производство «человеческого качества»[5]. Ценность приобретают виды деятельности, которые нельзя алгоритмизировать или где человеческое участие остается критическим:
Забота: воспитание детей, уход за больными и пожилыми, эмоциональная поддержка.
Творчество: создание нового культурного кода, научный поиск (не рутинный, а именно поиск новых парадигм), искусство, философия.
Коммуникация: сложные формы человеческого общения, требующие эмпатии, доверия, интуиции.
Управление сложностью: принятие решений в условиях неопределенности, где алгоритмы могут давать лишь вероятностные прогнозы, но окончательный выбор остается за человеком [22. P.210-215].
Этот сценарий предполагает радикальную реформу образования. Из «фабрики по производству квалифицированных работников» образование должно превратиться в «институт выращивания человеческого в человеке». Упор должен быть сделан не на передачу знаний (их можно получить у ИИ), а на развитие критического мышления, воображения, эмпатии, способности к диалогу и рефлексии.
Что есть «цифровой суверенитет» в 2026 году?
В новой реальности классическое понятие суверенитета, восходящее к Вестфальскому миру 1648 года, требует кардинального переосмысления. Суверенитет государства сегодня определяется не столько размером армии и территории (хотя это и важно), сколько тремя факторами, описанными ниже.
Первый фактор — контроль над данными своих граждан и способность защитить их от внешнего извлечения. Данные уже новая нефть, и страны, не имеющие собственной инфраструктуры хранения и обработки данных (ЦОДы, облачные платформы), попадают в цифровую колониальную зависимость от глобальных корпораций (Google, Amazon, Meta*) или других государств [4. C.88-92].
Особое место в системе цифрового суверенитета занимает финансовый контроль. Федеральная налоговая служба России к 2026 году превратилась в один из самых технологически продвинутых фискальных органов мира. Система АСК «НДС-2» позволяет в реальном времени отслеживать движение средств по счетам, выявляя разрывы и схемы уклонения. Это не просто инструмент сбора налогов, а механизм тотальной прозрачности экономики, при котором любая транзакция становится видимой для государства [14].
Следующий шаг — внедрение цифрового рубля. Третья форма денег (наряду с наличной и безналичной) дает государству принципиально новые возможности. Цифровой рубль не просто еще один способ платежа. Это программируемые деньги, с помощью которых можно задавать целевой характер расходования средств (например, бюджетные ассигнования, которые нельзя потратить иначе, кроме как на заявленные цели). Для управления государственными финансами в условиях санкций и необходимости мобилизационной экономики — это инструмент стратегического значения. Он позволяет не только бороться с коррупцией, но и проводить тонкую денежно-кредитную политику, адресно поддерживая отрасли и даже конкретных граждан [1].
Второй фактор — наличие собственной алгоритмической базы. Речь идет не только о программном обеспечении, но и о фундаментальных разработках в области ИИ, квантовых вычислений, новых материалов. Показателен пример Росатома, который курирует российский «квантовый проект» и к 2026 году вышел в пятерку мировых лидеров по ряду направлений [10]. Квантовый компьютер — не просто вычислительная мощь, это способность взламывать существующие шифры и создавать принципиально новые системы коммуникации. Кто владеет квантовыми технологиями, тот владеет будущим и новым технологическим переходом.
Третий фактор — биоэкономическая самодостаточность. Контроль над критическими цепочками производства еды, лекарств, вакцин, биоматериалов. Распространение COVID-19 и последовавшие за ним события показали, что зависимость от импорта фармацевтических субстанций или семенного фонда может стать смертельной угрозой.
Росатом в этом контексте интересен не только своими квантовыми разработками, но и проектами в области ядерной медицины, биопринтинга, новых материалов и даже логистики (Северный морской путь). Это пример института, обладающего уникальным горизонтом планирования на 20, 50 и даже 100 лет. В эпоху, когда корпорации мыслят квартальными отчетами, а политики — электоральными циклами, такие структуры становятся опорными точками суверенитета [3].
Новый общественный договор, таким образом, должен ответить на три вызова:
Антропологический: как дать человеку смысл существования, если он не нужен как работник?
Экономический: как перераспределять создаваемое машинами богатство, чтобы избежать социального взрыва?
Политический: как сохранить субъектность государства и личности в мире, где власть все больше принадлежит алгоритмам и владельцам данных?
Антропологический кризис как вызов человечности
Мы прошли долгий путь. От уязвимости человека в «городе-как-интерфейсе» через новые контуры биоэкономической борьбы до алгоритмической войны и кризиса международного права. За всеми этими сюжетами стоит одна и та же проблема: технологии опередили способность общества их осмыслять и институционализировать. Искусственный интеллект, Big Data, биоинженерия создали ситуацию, при которой классический труд (физический и рутинный умственный) перестал быть основой общественного богатства. Но новый источник ценности — творчество, забота, уникальный человеческий опыт — еще не получил адекватного признания и институциональной поддержки. Возникла масса «антропологически избыточных» людей, чья социальная функция неясна.
Сложившаяся ситуация не тупик, а вызов. Как писал Жан-Поль Сартр, человек — это всегда проект, всегда выход за пределы наличного бытия. Сегодня этот выход должен быть осознанным и коллективным.
Цифровой суверенитет, который мы пытаемся защитить, — не просто контроль над серверами и базами данных. Это способность общества и человека оставаться авторами своей истории, а не пассивными пользователями чужого алгоритмического сценария. Будущее не предопределено. Оно зависит от решений, которые мы примем сегодня. И первое из этих решений признать, что проблема существует и требует не технологических заплаток, а глубокой антропологической и политической рефлексии
Литература
1. Банк России. Цифровой рубль: доклад для общественных консультаций. // https://cbr.ru/analytics/d_ok/dig_ruble/ [Дата обращения: 10.03.2026].
2. Вавилов Н.Н. Novus ordo: неофеодальный апокалипсис. М.: SelfPub, 2025.
3. Встреча с главой госкорпорации «Росатом» Алексеем Лихачёвым // Президент России. URL: http://www.kremlin.ru/events/president/transcripts/75322 [Дата обращения: 10.03.2026].
4. Глазьев С.Ю. Рывок в будущее. Россия в новых технологическом и мирохозяйственном укладах. М.: Книжный мир, 2019.
5. Делягин М.Г. Оптимизм неофеодального апокалипсиса // Изборский клуб. https://izborsk-club.ru/27015 [Дата обращения: 10.03.2026].
6. Зубофф Ш. Эпоха надзорного капитализма. Битва за человеческое будущее на новых рубежах власти. М.: Изд-во Института Гайдара, 2022.
7. Кара-Мурза С.Г. Кризисное обществоведение. М.: Эксмо, 2023.
8. Кастельс М. Власть коммуникации. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2017.
9. Криминальные вызовы цифрового общества . М.: Юрайт, 2024.
10. На Форуме будущих технологий «Росатом» представил Президенту РФ свои новейшие разработки // Атом Медиа. https://atommedia.online/press-releases/na-forume-budushchikh-tekhnologiy-rosatom-predstavil-prezidentu-rf-svoi-noveyshie-razrabotki-/ [Дата обращения: 10.03.2026].
11. Пленарное заседание Форума будущих технологий // Президент России. http://www.kremlin.ru/events/president/news/79222 [Дата обращения: 10.03.2026].
12. Резолюция Форума «Инструменты технического регулирования в защите интересов отечественной промышленности». Москва, 16 февраля 2026 г.
13. Тодд Э. После империи. Pax Americana — начало конца. М.: Издательство Института Гайдара, 2021.
14. Федеральная налоговая служба. Итоги деятельности за 2025 год. // https://www.nalog.gov.ru/rn77/about_fts/ [Дата обращения: 10.03.2026].
15. Юсуфов Р.Г. Сценарии будущего: как жить и работать в мире, захваченном нейросетью и роботами. М.: Эксмо, 2025.
16. Boon H. AI, Dark Creativity and Popular Music. // https://husseinboon.substack.com/p/ai-dark-creativity-and-popular-music [Дата обращения: 10.03.2026].
17. Chen B.X. How A.I. and Social Media Contribute to ‘Brain Rot’. The New York Times. 6 ноября 2025.
18. Doudna J., Sternberg S. A Crack in Creation: Gene Editing and the Unthinkable Power to Control Evolution. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2017.
19. FAO. The State of Food Security and Nutrition in the World 2025. Rome: FAO Publications, 2025.
20. Fišer N. Emotional impact of AI-generated vs. human-composed music in audiovisual media: A biometric and self-report study // PLoS ONE. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/40560931/ [Дата обращения: 10.03.2026].
21. Glassman M., Kang M.J. Intelligence in the Internet Age: The Evolution of Open Source Intelligence (OSINT). International Journal of Intelligence and CounterIntelligence. 2023. Vol. 36, No. 1.
22. Harari Y.N. 21 Lessons for the 21st Century. London: Vintage, 2019.
23. Harari Y.N. Homo Deus: A Brief History of Tomorrow. London: Vintage, 2017.
24. Heyns C. Autonomous Weapons Systems: Living a Dignified Life and Dying a Dignified Death. Journal of International Criminal Justice. — 2017. — Vol. 15, Issue 2.
25. Kissinger H.A., Schmidt E., Mundie C. Genesis: Artificial Intelligence, Hope, and the Human Spirit. New York: Little, Brown and Company, 2024.
26. Kissinger H.A., Schmidt E., Mundie C. War and Peace in the Age of Artificial Intelligence. Foreign Affairs. November/December 2024.
27. Klein A. The threat of synthetic harmony: The effects of AI vs. human origin beliefs on listeners' cognitive, emotional, and physiological responses to music. Computers in Human Behavior: Artificial Humans. 2025. Vol. 3.
28. Patel R. Stuffed and Starved: The Hidden Battle for the World Food System. London: Portobello Books, 2012.
29. Ratti C., Claudel M. The City of Tomorrow: Sensors, Networks, Hackers, and the Future of Urban Life. New Haven: Yale University Press, 2016.
30. Sanger D.E. The Perfect Weapon: War, Sabotage, and Fear in the Cyber Age. New York: Crown, 2018.
31. Sonic Intelligence Academy. SIQA AI Music Top 100 & Top 100 AI Covers: Inaugural Chart Release. // https://www.recordoftheday.com/news-and-press/sonic-intelligence-academy-release-the-first-ai-music-chart-rankingsx [Дата обращения: 10.03.2026].
32. Uptime Institute. Annual Outage Analysis 2025. // New York: Uptime Institute, 2025. https://uptimeinstitute.com/resources [Дата обращения: 10.03.2026].
33. Vertical Farming: The Next Agricultural Revolution? The Economist. 2025. March 15.
34. Zuboff S. The Age of Surveillance Capitalism: The Fight for a Human Future at the New Frontier of Power. New York: PublicAffairs, 2019.
[1] «Компания Meta* (Соцсети Facebook и Instagram*) признана экстремистской и ее деятельность запрещена в РФ».
Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
