Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
25905
|
Официальные извинения
972
107846
|
Становление корпоративизма в современной России. Угрозы и возможности
239
86256
Критика научной статьи А.Р. Дюкова «Обстоятельства ареста и освобождения В.И. Ульянова в австрийской Галиции в контексте оперативной деятельности австро-венгерской военной разведки, 1912-1914 гг.» 0
19
1 Политическая деятельность В.И. Ульянова (Ленина) всегда вызывала ожесточенные споры в академической науке, в том числе по вопросу его возможного сотрудничества с теми или иными спецслужбами. Предпринимались попытки найти признаки его работы на германские, японские, российские и некоторые другие разведывательные или полицейские органы. Тем не менее в связи с отсутствием свидетельств этого или хотя бы достаточных косвенных данных, подтверждающих такое сотрудничество, мейнстримом в исторической науке является концепция безосновательности подобных обвинений. Однако в 2026 году в журнале OSTKRAFT опубликована работа А.Р. Дюкова «Обстоятельства ареста и освобождения В.И. Ульянова в австрийской Галиции в контексте оперативной деятельности австро-венгерской военной разведки, 1912-1914 гг.». Статья вводит в оборот ранее не публиковавшиеся на русском языке архивные документы. Однако, помимо этого, статья раскрывает, как утверждает автор, свидетельства того, что В.И. Ленин сотрудничал с австро-венгерской военной разведкой как минимум в период своего пребывания в австрийской Галиции. Это сотрудничество в статье А.Р. Дюкова и его публичных выступлениях каждый раз обозначается по-разному:
Внаучной статье А.Р. Дюкова нет определения ни одного из упомянутых терминов: не разъяснено, что именно понимается под “агентом” или “конфидентом”, не уточнено, а в чем же именно заключалось сотрудничество Ульянова с австро-венгерской военной разведкой: какую работу он выполнял, будучи агентом или какую информацию до разведчиков доносил, будучи конфидентом.
Как возможно интерпретировать те или иные исторические косвенные свидетельства в пользу “сотрудничества”, “агентства” или “конфидентства” Ленина, не давая им определения и не поясняя смысл этих терминов, - не ясно. Но именно эту задачу в числе прочих выполняет А.Р. Дюков в своей научной статье. Дать такое определение важно: будь Ленин хоть агентом, хоть конфидентом, - это необходимо доказать, и доказательная база должна удовлетворять критерию научности. Следует сказать, что российское уголовное законодательство первой четверти XX века не содержит понятий “агент” и “конфидент” (как и “осведомитель”/”информатор”), есть лишь смысл термина “шпион”. Уголовное уложение о наказаниях уголовных и исправительных (от 22 марта 1903 г.), дополненное и измененное законом от 5 июля 1912 г., указывало, что шпионажем является “опубликование или сообщение другому лицу в интересах иностранного государства тайных сведений, касающихся внешней безопасности России, планов, рисунков, документов или копий с них”. Кроме того, по закону от 5 июля одно вступление в соглашение с правительством или агентом иностранного государства уже составляло преступление. Но А.Р. Дюков не обвиняет В.И. Ленина в том, что тот являлся именно шпионом Габсбургской монархии, поэтому даже такая юридическая характеристика нам не подходит. Зато, по убеждению самого А.Р. Дюкова [7], оценку сотрудничества Ленина с австро-венгерской военной разведкой можно дать по ст. 275.1 УК РФ “Сотрудничество на конфиденциальной основе с иностранным государством, международной либо иностранной организацией”: “Установление и поддержание гражданином... отношений сотрудничества на конфиденциальной основе с представителем иностранного государства, международной либо иностранной организации в целях оказания им содействия в деятельности, заведомо направленной против безопасности государства”. В этой связи можно предположить, что и, называя Ленина агентом в своей статье, Дюков имеет в виду “конфиденциальный агент”, т.е. конфидент со всеми вытекающими последствиями из указанной статьи современного уголовного кодекса. Именно такой формулировки в отношении оценки деятельности Ленина в период пребывания в австрийской Галиции мы и будем придерживаться, хотя, поскольку А.Р. Дюков не дает определения принципиально важным для работы терминам, нашу попытку это сделать всегда можно назвать спекуляцией и борьбой “с соломенными чучелами”. Но автор статьи не оставляет научным оппонентам другого выхода. Примечание к статье 275.1 УК РФ содержит замечание, что “лицо освобождается от уголовной ответственности…, если оно добровольно и своевременно сообщило органам власти об установлении и о поддержании отношений сотрудничества на конфиденциальной основе с представителем иностранного государства, международной либо иностранной организации, не совершило никаких действий по исполнению полученного от него задания и если в действиях этого лица не содержится иного состава преступления”. Исходя из смысла примечания, а также общей практики правоприменения, можно уверенно утверждать, что именно постановка такого задания иностранным лицом или организацией и его последующее исполнение конфиденциальным сотрудником являются принципиальными частями состава преступления. А значит, их наличие необходимо доказать, чтобы хотя бы на основании современного законодательства “наградить” В.И. Ленина статусом конфидента. Перед разбором статьи А.Р. Дюкова надо дать оценку ее источникам. Автором была проведена отличная работа по поиску документов, благодаря чему в статье имеются документы из польских, российских, австрийских и американских архивов. Архивные данные представлены свидетельствами очевидцев, документами австро-венгерской полиции Кракова, ксерокопии документов австрийского МВД и Управления военного контроля, некоторые документы о пребывании Ленина в Галиции и процессах его ареста и освобождения. Что касается использованной литературы, то наравне с достойными работами (польский историк В. Найдус, советские и российские историки Ю.В. Бернов и А.Я. Манусевич) в статье представлено значительное число авторов, которые имеют политическую ангажированность и серьезные антисоветский, а также антироссийский уклон, и объективность их работы многими академическими учеными ставится под сомнение. Например:
А.Р. Дюковым были использованы воспоминания Н.К. Крупской и С. Багоцкого, Я. Ганецкого, С. Вошчиньской и А. Марек-Рутковской, воспоминания последнего главы австро-венгерской военной разведки М. Ронге и Ю. Рыбака - начальника краковского отделения австро-венгерской военной разведки (HK Stelle) и проч. Обширность привлеченного материала приятно удивляет. Но политическая ангажированность многих из них без проверки фактологической части и должной критической оценки содержания вызывает большое количество вопросов. Одна из принципиальных проблем статьи А.Р. Дюкова - отсутствие погружения читателя в исторический контекст эпохи. Многие важные особенности времени отбрасываются, эпоха становится обезличенной, а многое отсюда так и тянет объяснить конспирологией. В связи с этим значительное число поднятых в статье вопросов остаются без ответа, сложность общественных процессов примитивизируется, исторические личности выглядят карикатурными, а их действия - оторванными от происходящего. Работа жандармов и разведчиков, активность политиков и общественных деятелей начинает объясняться их поверхностными мотивами, далеко не всегда имеющими отношение к реальности.
2 Для понимания общего контекста необходимо отметить ключевые особенности австрийской Галиции начала XX века. Официальное название - Королевство Галиции и Лодомерии, но обычно эти земли именовали просто Галицией, - стали одними из наиболее поздних приобретений монархии Габсбургов (под властью оказались после раздела Речи Посполитой в конце XVIII века и лишь в 1803 г. были сведены в общую административную единицу). Но и это положение устойчивым не было, ведь часть галицийских земель то приходилось уступать княжеству Варшавскому, то передавать во владения Российской империи, то западная часть провинции после Венского конгресса получила название Вольного, независимого и строго нейтрального города Кракова с округом (независимость его была сугубо номинальной). Реальная власть находилась в руках мощных держав - Австрии, России и Пруссии. Лишь после краковского восстания 1846 г. и поражения Краковской республики провинция была оформлена в том виде, в каком существовала до 1918 г. Во второй половине XIX в. польские политические элиты, раздираемые противоречиями, в общем виде между жесткой оппозицией, отстаиванием требования федерализации, и поисками компромисса с Веной сделали выбор в пользу второго. В стратегической перспективе они желали польской независимости, но за согласие на компромисс поляки получали от Австро-Венгрии достаточно, чтобы не “раскачивать лодку”. Уже с конца 60-х гг. XIX века, а уж тем более на начало века XX они имели полную культурную автономию и широчайшее местное самоуправление. Представители польских элит имели отличные карьерные шансы не только в Галиции, но и на общеимперском уровне. Они неоднократно получали министерские портфели в Вене: яркий пример - Ю. Дунаевский, который десять лет был министром финансов Цислейтании. Показательны примеры А. Потоцкого и К. Бадени, которые становились премьер-министрами Цислейтании. Поляками было большинство крупных землевладельцев во всей Галиции. Западная ее часть (центр - Краков) была заселена поляками, большинство населения восточной составляли русины, но в столице Галиции - Львове преобладали поляки [16. C.65]. Местные польские политические элиты активно запугивали население для получения поддержки: угроза существованию польской нации со стороны держав, поделивших Речь Посполитую, - постоянный лейтмотив галицийских политиков конца XIX - начала XX в. Это, а также внутренние межэтнические противоречия (например, между поляками и русинами, имевшими разные представления о будущем этих земель) служили основой проведения со стороны Вены политики “разделяй и властвуй”. В подобных ситуациях центр воспринимается доминирующей группой (поляками) как источник опасности, а меньшинство (русины), напротив, пытаются найти арбитра в ситуации усиления доминирующего этноса. Польские политические элиты все это время в целом были практически идеальным партнером для Вены, успешно сотрудничая по самым разным вопросам внутренней и внешней австрийской кухни. Эта многосоставная конфигурация усложнялась наличием внешних центров влияния, в частности России. Она претендовала на роль защитницы русинов и потому воспринималась поляками как ключевая внешняя угроза. Они крайне ревниво относились к любым намекам на усиление российского влияния на русинов, особенно поскольку пропаганда России среди русинов играла на антипольских настроениях [48]. Одним из основных направлений деятельности была борьба против национальных требований русинов. Польские националисты активно использовали для этой цели опасения Вены относительно усиления российского влияния. До начала Первой мировой войны ни Петербург, ни Вена не заявляли о намерении присоединить земли соседнего государства, но эта возможность ими осознавалась. Обе империи поддерживали те галицийские национальные движения, чьи цели в большей степени соответствовали их интересам [12. C.13]. Позднее, по мере усложнения отношений между Веной и Петербургом, польские политики получили большее пространство для маневра. Именно в австрийской Галиции были созданы знаменитые легионы Ю. Пилсудского, которые сыграют важнейшую роль в восстановлении независимости Польши. Вся история поляков в Галиции показывает их стремление к независимости, их ярое противоборство России и, как следствие, желание помогать любым силам, оппозиционным российской монархии.
Галиция стала центром притяжении самой разной, в том числе русской политической эмиграции. Входя в состав Австро-Венгрии, она находилась вне зоны досягаемости российской полиции, но при этом граничила с западными губерниями Российской империи. Это сделало Галицию удобной для транзитной деятельности (распространение агитматериалов и проезд активистов). В разных городах Галиции (особенно во Львове) сложилась развитая сеть типографий и редакций газет, кружков и политических организаций. Это сдабривалось общей лояльностью австрийской цензуры: имели место относительная свобода печати, возможность легального издания политической литературы и более мягкий полицейский контроль. Наконец, Галиция была регионом с широким этнокультурным разнообразием - поляки, украинцы/русины, евреи и многие другие. Это была питательная среда, потворствующая идеям национального и социального освобождения, в которой легко было раствориться.
3 В период пребывания Ленина в Галиции (1912-1914 гг.) эта специфика галицийской социальной и политической реальности усложнялась особенностями австрийского законодательства. А именно - его креном в военное уголовное судопроизводство. Не только солдат и офицеров охватывала военная юрисдикция, но и гражданское население: все они подвергались упрощенному судопроизводству накануне и тем более в период Первой мировой войны. Динамика и интенсивность военно-судебного преследования были в разные периоды времени различны и зависели от военной ситуации, наличия или отсутствия политического/экономического кризиса, места совершения преступления и даже личных убеждений военных судей. Уголовный кодекс для вооруженных сил от 18 января 1855 г. стал одним из важнейших элементов их укрепления. Военное судопроизводство после революции 1848-1849 гг. выполняло функцию устрашения. За преступления против “военной мощи государства” (незаконная вербовка, подстрекательство к нарушению воинского долга, шпионаж и другие пособничества врагу) [38. S.204, §304] к смертной казни в условиях военного времени могли быть приговорены и гражданские [38. S.204, §305]. Частой статьей обвинения гражданских лиц, особенно во время Первой мировой войны, был шпионаж: сбор и передача неприятелю сведений о дислокации, перемещениях, особенностях несения службы, вооружении и личном составе расквартированных в прифронтовой зоне войск [38. S.209, §321]. Кроме него, смертной казнью через повешение или лишением свободы сроком до 20 лет наказывались акты саботажа, направленные на разрушение железнодорожного полотна, мостов и шоссейных дорог, повреждение электрических и телефонных линий, порчу колодцев, уничтожение запасов продовольствия и поголовья скота [57.S.22-23]. 5 июля 1912 г. парламентами Австро-Венгрии был утвержден военный уголовно-процессуальный кодекс, вступивший в силу только 1 июля 1914 г. В его рамках судебная компетенция вооруженных сил включала во время войны и гражданских лиц, обвиняемых в преступлениях против упомянутой “военной мощи государства” [43. S.2, §10]. Между 25 июля и 1 августа 1914 г. были опубликованы особые императорские указы: они приостанавливали действие основных гражданских прав в австрийской части империи (включая право на свободу собраний, прессы, тайну переписки, неприкосновенность жилища). По этим же указам все гражданские лица Цислейтании подчинялись военной юрисдикции при обвинении в госизмене, оскорблении императора и членов его фамилии, нарушении общественного порядка и ряде других преступлений [49.S.211-212]. 14 статья Конституции наделяла императора и кабинет министров правом издания законов в обход парламента. Кабинетом министров в этот же период времени было принято решение о прекращении деятельности судов присяжных. Все указанные меры были приняты на один год, но позднее продлевались до 8 июля 1917 года. Судопроизводство осуществлялось с помощью чрезвычайной подсудности - упрощенного порядка: в рамках закрытого заседания, отсутствовало разделение функций предварительного следствия и вынесения приговора, обвиняемые лишались права на апелляцию. До сентября 1914 г. срок между предъявлением обвинения и главным слушанием дела составлял три дня, а с сентября 1914 г. был сокращен до шести часов [41]. Возможно, целью правительства было не только преодоление военных сложностей, но и прежде всего долгосрочное исключение парламента из политической жизни и отмена гражданских свобод [49.S.214-217]. Передача уголовных дел по политическим преступлениям в военные ведомства намекает на сомнения австрийских элит в лояльности гражданских прокуроров и судей. Австро-венгерская армия за годы войны подвергла репрессиям по статье о шпионаже, а также укрывательстве бежавших русских военнопленных тысячи галицийских русин [17.C.23]. Наибольший размах и беспощадность наблюдались в зоне действующей армии - Галиции, Буковине, Далмации и других, а большинство судебных процессов над гражданскими по обвинению в измене приходятся на осень 1914 - весну 1915 гг. [44.S.77-78]. Приступы шпиономании в зонах действующей армии сказывались на приговорах военных судов не так, как кажется на первый взгляд. Большинство этих дел было прекращено на стадии предварительного следствия или же переданы гражданским судам [1.C.142]. Процессы над “русофилами” могли вестись несколько лет и не обязательно завершаться вынесением смертного приговора. Небезынтересен случай Василя Усако, которого обвиняли в шпионаже. Обвинения в шпионаже могли за недостатком доказательств вести к высылке во внутренние провинции Австрии с отметкой о политической неблагонадежности [1.C.6].
4
Распространение норм военного судопроизводства на гражданских подразумевало и чрезвычайные условия их рассмотрения: короткие сроки и особенности предварительного следствия, позднее - отсутствие права на апелляции. В этих условиях переживания соратников и близких В.И. Ленина после его ареста в августе 1914 г. закономерны. Трое суток - и он мог оказаться на виселице. С другой стороны, шпиономания не породила террор.
Анализ статьи Александра Дюкова позволяет выявить четыре смысловых блока, которые, по его мнению, доказывают конфиденциальную работу Ленина на австро-венгерскую военную разведку:
Начнем с блока 1.
По заверениям А.Р. Дюкова, конфидентство Ленина доказывается его знакомством с агентами/конфидентами австро-венгерской военной разведки или жандармерии, а также “сомнительными” организациями, в числе которых: Зигмунд Марек и Игнацы Дашиньский (польские политики-социалисты, члены австрийского Рейхсрата и члены ППСД), Герман Диаманд (польский социалист, один из основателей ППСД, также член австрийского Рейхсрата), ППС Юзефа Пилсудского (польский националист, основатель ППС и польских легионов), Витольд Йодко-Наркевич (польский политик-националист, еще один основатель ППС), КСППЗ (краковский комитет помощи политзаключенным) и его члены. Попытка доказательства конфидентства лица через коммуникацию его с другими конфидентами сомнительна. Ведь даже при понимания конфидентства по аналогии со ст. 275.1 УК РФ (что противоречит принципу историзма), надо доказать установление и поддержание гражданином “отношений сотрудничества на конфиденциальной основе с представителем иностранного государства, международной либо иностранной организации”. Иначе В.И. Ленину предъявляется обвинение в конфидентстве на основе контактов с жандармами или разведчиками Австро-Венгрии других лиц. Но даже если стоять на позиции важности и глубокого смысла таких контактов, они выглядят весьма сомнительно. Дюков обвиняет И. Дашиньского и З. Марека в том, что оба были “конфидентами начальника полиции Кракова М. Флатау”. И каждый из них прилагал усилия для освобождения Ленина после его ареста в августе 1914 г. На деле, по воспоминаниям начальника краковского отделения HK Stelle Ю. Рыбака, на которые ссылается и сам Дюков [8.C.123], “Флатау… говорил своим друзьям, что он социалист и… находился в… дружеских отношениях с Игнацием Дашиньским и д-ром Мареком, тогдашними лидерами ППСД Галиции”. При этом Флатау “не слишком симпатизировал разведывательному центру, который был для него… конкурентом, - считая, что HK Stelle может помешать не только его работе, но и дальнейшему продвижению по службе и карьере”. Воспоминания Рыбака - единственный источник (к тому же еще и нарративный), которым Дюков подтверждает конфиденциальную работу Дашиньского и Марека на М. Флатау. При этом он широко критикуем: известный польский историк Петр Ставецкий ставит под сомнение подлинность мемуаров, ссылаясь на свои архивные изыскания и сличение мемуаров с протоколом допроса самого генерала Рыбака. Ставецкий указывает и на то, что мемуары увидели свет спустя год после смерти автора и без его согласия, а их источник неоднозначен. Дюков берет из статьи Ставецкого показания Рыбака, но умалчивает о критике историком используемых Дюковым мемуаров. Если исходить из их достоверности, они показывают, что Михал Флатау был поляком социалистических взглядов, прибывшим в Краков из Варшавы (то есть он эмигрант из Российской Империи. И то, и другое могло сблизить его с И. Дашиньским и З. Мареком - польскими патриотами и социалистами. Как глава полиции Кракова, Флатау не мог не знать лидеров политических партий, заседавших в австрийском Рейхсрате. Таким образом, Флатау, будучи польским патриотом - социалистом, мог мечтать о независимости Польши (быть карьеристом в Австро-Венгрии ему это не мешало) и потворствовать тем, за кого ручались Дашиньский и Марек, и кто, с его точки зрения, приближал польскую независимость. Ври этом теплые отношения Флатау с обоими политиками могли обуславливать их взаимный обмен информацией. Но такие контакты Флатау с Дашиньским и Мареком не бросают тень на людей, знакомых и общавшихся с ними, в том числе на Ленина. Ведь отношения с Флатау сложились именно у Дашиньского и Марека, а не у него. И если у Дюкова было желание обвинить Ленина в сотрудничестве с австро-венгерской военной разведкой, то к чему проведение туманных связей с людьми, которые “находились в исключительно дружеских отношениях” с начальником краковской полиции? Это разные ведомства, руководители которых, как пишет Рыбак, еще и конкурировали друг с другом. По воспоминаниям супруги З. Марека, А. Марек-Рутковской, Ленин в 1912-1914 гг. обращался к нему всякий раз, когда у него возникали проблемы с полицией. Марек-Рутковская сообщает, что полиция не выпускала Ленина из виду и могла помешать тому остаться в Галиции [46.S.201]. Дюков об этом молчит: трудно представить, что Владимир Ильич был так тесно связан с разными агентами и конфидентами австрийских органов (а то и сам был таковым), что у него были проблемы с полицией, угрожавшие его пребыванию в Галиции. Молчит Дюков и о подробностях взаимодействия В.И. Ленина с депутатом Рейхсрата И. Дашиньским. Тот лично встречался с лидером РСДРП сразу после переезда в Австро-Венгрию и помогал ему “решать некие вопросы с полицией” [8.C.123]. Выдавая эти намеки, автор ссылается на воспоминания С. Вошчиньской - социалистической журналистки, с 1907 г. заместителя председателя внешнеполитического отдела ППС-революционной фракции в Кракове, активно участвовавшей в работе ППДС. В воспоминаниях Вошчиньская очень четко указывает, по какому вопросу Ленин обращался к сеет смуту в головах читателей, создавая образ таинственных операций Ленина.
На деле он приходил к И. Дашиньскому (публично, в редакцию газеты Naprzod) и сообщил тому, что краковская полиция желает его депортировать, как “иностранца, доставляющего неудобства”, - не только из Кракова, но и из Австрии [56.S.189-191]. Ленин знал, что депутат Рейхсрата Дашиньский может помочь политэмигранту остаться в стране, не быть высланным или еще хуже - выданным российский властям. Дашиньский помог. Дюков обвиняет Ленина в том, что, “переезжая на жительство в австрийскую Галицию, …заранее, через своего сподвижника и польского социал-демократа Я. Ганецкого и депутатов Рейхсрата И.Дашиньского и З Марека проинформировал о своих намерениях австрийские власти и получил согласие на приезд и гарантию невыдачи России” [8.C.143]. Конкретики по вопросу “проинформировал австрийские власти”, “получил согласие на приезд” в статье, конечно же, нет. Но неужели не закономерно, что политик-эмигрант, преследуемый царской охранкой, озаботится вопросом безопасности и уточнит через социалистические дружественные организации и членов Второго Интернационала, не выдадут ли его России? Для этого надо быть конфидентом? Или хотеть стать конфидентом? При этом В.И. Ленин публично критиковал и И. Дашиньского и, например, В. Адлера - депутата Рейхсрата и лидера СДПА [9.C.313]. В результате мы получаем следующее по “подозрительным” контактам В.И. Ленина с З. Мареком и И. Дашиньским:
5 « Мутная», с точки зрения Дюкова, репутация З. Марека и И. Дашиньского повлияли и на его отношение к созданному ими КСППЗ - Краковскому союзу помощи политическим заключенным. Эта легальная организация помогала российским революционерам, страдающим от политических репрессий и тягот жизни в эмиграции. Чета Лениных сотрудничала с председателем КСППЗ Багоцким: об этом свидетельствует активная переписка Багоцкого и Крупской [51.S.118]. Заместителем председателя КСППЗ был Б. Дробнер, о котором Дюков пишет: “Владелец химической лаборатории в Кракове, изготавливавший бомбы для боевиков Пилсудского и контактировавший с прикомандированным сотрудником краковского HK Stelle комиссаром полиции Р. Крупиньским” [8.C.124-125]. Факт изготовления Дробнером бомб конкретно для пилсудчиков Дюков решает не подтверждать никак, а вот контакты с Р.Крупиньским обосновывает крайне интересным документом [42.S.472-473]. По ходу разбора статьи мы будем регулярно натыкаться на формулировки вроде “контактировал”, “встречался”, “взаимодействовал” и лишь редко получать ясные описания сути встреч и контактов. Контакт Б Дробнера “с прикомандированным сотрудником краковского HK Stelle комиссаром полиции Р.Крупиньским” – яркий пример такого рода. Вбросив факт контакта, Дюков скрывает его характер, оставив это на домысливание читателю. Между тем в источнике, на который он ссылается, опубликован протокол допроса Б.Дробнера, в котором тот отрицает использование собственной лаборатории для создания взрывчатых веществ, проведенного тем самым Р. Крупиньским. Выходит, что “контактом” с комиссаром полиции Р. Крупиньским, который порочит КСППЗ, Дюков назвал допрос Б Дробнера! Пытаясь дискредитировать очередной контакт В.И. Ленина – секрутаря КСППЗ С.Багоцкого, - Дюков пишет: “После приезда Ульянова в Галицию Багоцкий «отвечал за изготовление паспортов, пересечение границ, редактирование, транспортировку и распространение в России с использованием чемоданов с двойным дном, а также через сети контрабандистов». Автор биографии Багоцкого справедливо отмечает, что «эта работа требовала большой осторожности и вкуса к секретности»; не менее важной была и поддержка местной полиции” [8.C.125]. Ссылаясь на французского историка Ж.Файета, А. Дюков берет из его работы лишь часть фразы, ожидаемо опуская вторую. Отмечая, что работа по изготовлению паспортов и распространению литературы требует склонность к секретности, Ж.Файет добавляет, что ее поручали “лицам с опытом работы в подполье” [40.P.60]. Это важно, ведь изготовление паспортов - нелегальная работа, которая не имеет отношения к конфиденциальной работе на правоохранительные органы и требует обратного - способности уйти от внимания сотрудников полиции, а иногда и подкупить оных. Заявления о том, что изготовление паспортов требует “поддержки местной полиции”, взяты Дюковым из собственной головы, - об этом не пишет в отношении С. Багоцкого ни Файет, ни кто-либо еще. И в чем должна выражаться эта поддержка, автор не поясняет. Никаких доказательств (кроме нескольких “сомнительных лиц” в составе КСППЗ), подтверждающих создание или курирование ее австрийскими властями, Дюков не приводит. Ни одного примера ведения КСППЗ антироссийской пропаганды, о чем он огульно пишет, никаких фактов выполнения ею задач австрийских властей, - ничего. Таким образом, статус агента, присвоенный А. Дюковым КСППЗ, можно смело снимать. И контакты В.И. Ленина с ней считать совершенно допустимыми.
6 Важный аргумент Дюкова - помощь В.И. Ленину в его политической работе и полицейской безопасности со стороны ППС - националистической партии под руководством Ю. Пилсудского, непосредственно сотрудничающей с австро-венгерской военной разведкой. Такое сотрудничество доказано историками – в отличие от сотрудничества ППС Пилсудского с РСДРП и лично В.И. Лениным. Дюков утверждает, что “люди Пилсудского” помогали большевикам организовать пересылку корреспонденции в Россию и предоставляли конспиративные адреса для приема корреспонденции в Кракове [40.P.126]. Подтверждающие аргументы заслуживают рассмотрения. Во-первых, это рассказ о Яне Ковале, “человеке Пилсудского”, члене ППС, адъюнкте Ягеллонского университета, адрес которого был “почтовым ящиком” для корреспонденции Ленина. Ссылкой на эти факты служит работа замечательного польского историка, убежденной коммунистки Валентины Найдус “Через зеленую границу”. Удивительно, что, взяв фактуру из работы Найдус, Дюков делает прямо противоположные ей выводы и ни слова не говорит о ее позиции (хотя бы в качестве погружения читателя в тему). Членство в ППС Яна Коваля Найдус не подтверждает, лишь замечая, что в 1903 г. тот был арестован за членство в организации “ППС-пролетариат”. “ППС-пролетариат” - осколок ППС, образовавшийся в 1900 г., придерживавшийся более радикальных взглядов в отношении классовой борьбы, чем сама ППС, и уничтоженный в 1909 г.. К какой партии в дальнейшем присоединился Коваль, мы не знаем. Он мог состоять в ППС-левице, учитывая, что его близкий родственник, состоявший с ним в хороших отношениях, был членом СДКПиЛ [53.S.90-91]. В любом случае огульно приписывать Коваля к членству в ППС-революционной фракции нельзя. А использование в роли “почтового ящика” адреса социал-демократа и члена, например, ППС-левицы никак не компрометирует Ленина. Во-вторых, Дюков заявляет о помощи ППС в контроле “использовавшихся В.И. Ульяновым и его товарищами нелегальных маршрутов через австрийско-российскую границу” [8.C.126]. В качестве одного из источников используется работа американского антикоммуниста С. Поссони. Про его политическую ангажированность говорить не будем – она широко известна. Но и Поссони отмечает, что галицийские власти во многом были ярыми польскими националистами [28.P.158] и сочувствующими ППС, мечтавшими о независимости Польши и понимавшими пользу для себя борьбы с российским самодержавием русских социал-демократов. Поэтому их потакание проходу пропагандистских материалов, контрабанды как от Ленина и РСДРП, так и от других социал-демократов (например, СДКПиЛ, о чем мы скажем позднее) было для них нормоа. Их попустительство РСДРП никак не свидетельствует о договоренностях с ППС, лично с Пилсудским или тем более с австрийской военной разведкой. Валентина Найдус описывает совместное использование СДКПиЛ и ППС маршрутов профессиональных контрабандистов. Они использовались социал-демократами и националистами самостоятельно. Тогда, как и позднее, политические партии самого разного толка пользовались услугами одних и тех же контрабандистов, - это была просто инфраструктура. После задержания одного из таких контрабандистов с соц-демовской контрабандой эти маршруты перестали использоваться обеими партиями. Пути партий сойдутся вновь только в 1913 году. Тогда СДКПиЛ воспользуются услугами члена ППС (профессионального контрабандиста) для перевозки своей литературы, которого в какой-то момент тоже "примут" с соц-дем контрабандой [53.S.142-143]. У Найдус, вопреки утверждениям Дюкова, нет ничего о том, что именно ППС контролировала эти маршруты, организовывала для социал-демократов перевозку контрабанды и т.п. Ленин и РСДРП в данном случае не упоминаются, и речи о контактах Ленина с этими контрабандистами не идет.
Зная о тесном взаимодействии Ленина с СДКПиЛ по вопросам контрабанды, можно предположить, что они использовали общие маршруты и общих контрабандистов. Но какое это имеет отношение к организации этих процессов пилсудчиками?
На деле изначально (с 1901-1902 гг.) у русских социал-демократов и СДКПиЛ была договоренность о переброске литературы по общим маршрутам. Так, маршрут через Гербы (ченстоховский маршрут) активно использовался и теми, и другими [53.S.15]. Для Ленина он был организован именно польскими социал-демократами. Был и другой маршрут - из Восточной Галиции в украинские земли, принадлежащие России. Не только поляки возили литературу русских социал-демократов, но и наоборот. Валентина Найдус приводит цитату Н.К. Крупской, которая сообщала агенту «Искры»: "Теперь мы вышлем вам столько, сколько вы пожелаете, но отправим через Прагу, потому что поляки… хотят, чтобы мы перевозили и их литературу". То есть если в Чехостове перевозку на себя взяли польские социал-демократы, то восточной Галиции - агенты “Искры” [53.S.27]. В июне 1901 г. в переписке Ленина и Крупской заходит речь о необходимости нового самостоятельного маршрута. Его удастся создать: первый путь пролегал через Гусятин, второй так же, как и Гусятин, проходил через реку Збруц, но в ее нижнем течении (база была недалеко от села Окопы). Максимум, что можно предъявить РСДРП и В.И. Ленину - использование общих с СДКПиЛ, ППС и другими партиями профессиональных контрабандистов и маршрутов. Но это нормальное в то время революционных потрясений и военных событий явление. Никакого специфического попечительства над русскими социал-демократами со стороны ППС не было. Валентина Найдус делает прямой и однозначный вывод (который Дюков игнорирует): такая организация контрабанды свидетельствует о братском сотрудничестве между Лениным и польской революционной социал-демократией (СДКПиЛ) [53.S.8]. Но Дюков продолжает предлагать доверчивому читателю якобы доказательства контроля со стороны ППС маршрутов, используемых организациями Ленина, а также перевозок литературы русских социал-демократов именно ППС-овцами, а не общими профессиональными контрабандистами. В частности, он пишет: “Ульянов …использовал организованную Н.В. Крыленко в приграничных районах российской Польши явочную сеть… из преподавателей и учеников частных польских гимназий, в том числе гимназии, возглавляемой членом ППС В. Куницким” [8.C.126]. Дюков подталкивает читателя к мысли, что раз руководитель одной из польских гимназий, учащиеся которых участвовали в нелегальной работе, В. Куницкий, состоял в ППС, то и вся явочная сеть Н.В. Крыленко была по сути ППС-овской. Но давайте взглянем на биографию организатора явочной сети студентов и преподавателей Н.В. Крыленко: “С семи лет… воспитывался и получал образование в Люблине, - части Польши, принадлежавшей Российской империи. Его младший брат Владимир участвовал в школьной забастовке 1905 года, а его отец, …начальник 1-го округа Люблинского акцизного управления, секретарь губернатора и кавалер ордена Святого Станислава III степени, входил в состав делегации "родителей, которые отправились к директору средней школы, чтобы вмешаться в защиту учеников”. Это принесло семье Крыленко симпатию польского общества и репутацию «красных» в жандармерии губернатора… В эти события Николай, выпускник Люблинской гимназии, учился в Санкт-Петербургском университете и…, будучи членом Социал-демократической партии, активно участвовал в рабочем движении" [52.S.68]. То есть Н.В. Крыленко уже в 1905 г. был русским социал-демократом. К осени 1904 г. вступил в студенческую подпольную революционную организацию, а уже после своего первого выступления от имени этой организации 18 октября 1914 г. “получил приглашения формального вступления в партию от эсэров и эсдэков”. Он уточняет: “Я выбрал большевиков декабрь 1904 г.” [6.C.465-466]. Работая учителем в Люблине, Н.В. Крыленко получил приглашение в 1910 г. от В. Куницкого (как и еще один социал-демократ Н. Черлунчакевич, адрес которого станет “явочной квартирой” сети) [52.S.71] работать в его гимназии. Более В. Куницкий никак в истории с явочными сетями не фигурирует. Нет ни одного доказательства его курирования этих сетей или даже признака того, что он был в курсе их деятельности. Далее социал-демократ Н.В. Крыленко строит свою явочную сеть из коллег, учеников и просто друзей. Любопытно, что Дюков очень четко определяет партийную принадлежность ППС-овца В. Куницкого, но вновь игнорирует то, что Н.В. Крыленко состоял в социал-демократической партии и позднее активно сотрудничал с большевиками (вплоть до вхождения после 1917 г. в состав советского правительства). Равно как игнорирует Дюков и то, что бывшие ученики Крыленко активно поддерживали СДКПиЛ [53.S.129], - социал-демократов, а не пилсудчиков. Похоже, явочная сеть Н.В. Крыленко упомянута только для того, чтобы дискредитировать ее (и сотрудничавшего с ней Ленина) через руководителя одной из гимназий - ППС-овца В. Куницкого. Дюков не останавливается, ведь он прочитал у В. Найдус много историй контрабандистов, работавших с русскими социал-демократами: “Другой нелегальный маршрут через российско-австрийскую границу, записанный Н. К. Крупской и использовавшийся «гостями» Ульянова, контролировался членом ППС и одним из организаторов КСППЗ Я. Маковским” [8.C.126]. Традиционно в статье не упоминается контекст важнейшие факты, буквально находящиеся в том самом предложении, обрывки которого Дюков использует. Маковский действительно был членом ППС в 1905 г., то есть до раскола партии [53.S.153]. В 1907 г. был сослан в Иркутскую губернию пожизненно. В 1910 г., после побега из Иркутской ссылки, добрался до Кракова и присоединился к КСППЗ. Насколько реально идейным ППС-овцем он был, в каком осколке оказался после раскола партии в 1906 г., - история умалчивает. Никаких оснований предполагать, что он включился в работу именно ППС-революционной фракции Ю. Пилсудского, просто нет. Он и вправду был организатором контрабандистского маршрута, а вот контрабандистскую сеть создал его родственник Анджей Козера, - как и полагается, из-за денег. Он был лавочником и мясником во Вронине, его поле располагалось возле границы. Он вербовал бедных молодых соседей, которые выступали в роли торговцев-контрабандистов. У них был даже купленный командир полиции в Прошовице. Познакомилась Крупская с Маковским через КСППЗ (Краковский союз помощи политическим заключенным) [53.S.153], вот только этот удобный маршрут использовался всеми, кто вел антимонархическую пропаганду и мог платить.
Итак, разбор ключевых аргументов Дюкова, связанных с контрабандой русской социал-демократии и участием в ней В.И. Ленина, показал: никакого попечительства со стороны ППС не было. Все персоналии, о которых пишет Дюков, были или социал-демократами (несмотря на его попытки тонко намекнуть на их нечистоплотность), или профессиональными контрабандистами, получающими деньги ото всех за перевозки любых грузов. Более того, главный исследователь этой темы, польский историк В. Найдус, вопреки странным намекам Дюкова, четко пишет об этом, уточняя, что пути переброски литературы говорят лишь об активном участии СДКПиЛ и РСДРП в политической жизни друг друга. ППС хоть и пользовались услугами тех же людей и теми же маршрутами, не имели никакого попечительства над социал-демократией. Вероятно, желая усилить откровенно исковерканные им факты, почерпнутые у В.Найдус, Дюков пускает в ход труд “Ленин” британского историка Р.Сервиса. Его антикоммунизм, обвинения в антисемитизме от европейских коллег, русофобия, активная поддержка Украины в ходе СВО также общеизвестны. Помимо общей “объективности” личности, обращает на себя внимание почти полное отсутствие в его работе ссылок на источники, а также ничем не подкрепленное заявление “люди Пилсудского помогали большевикам организовать пересылку сообщений на территорию России”. В чем эта помощь выражалась? Каковы источники этих данных? Не известно. Но, возможно, стоит рассмотреть контакты В.И. Ленина с руководителями ППС-революционной фракции - В. Йодко-Наркевичем и Ю. Пилсудским? Вероятно, их сотрудничество и кулуарные договоренности способны пролить свет на мутные связи Ленина? Дюков пишет сухо: “Конфидент австро-венгерской военной разведки В. Йодко-Наркевич лично встречался с Ульяновым” [8.C.124]. Это замечание без контекста не несет никакой смысловой нагрузки, кроме одной - добавить штрих к возможным близким контактам РСДРП и лично Ленина с ППС и ее лидерами. Ссылаясь в этом на воспоминания Н.К. Крупской, Дюков не поясняет характера этих встреч, хотя Крупская четко говорит, что Ленин не принимал радикальный национализм ППС, критиковал ее лидеров и сторонников: "Растущий сепаратизм ППС — партии насквозь мелкобуржуазной — вызывал опасения польской социал-демократии. И польские социал-демократы возражали против отделения. Ильич встречался с несколькими ППС-овцами, несколько раз говорил с одним из их видных работников — Йодко, слышал выступления Дашиньского, поэтому он понимал, что вызывает опасения поляков. „Но нельзя же, — говорил он — подходить к вопросу о праве наций на самоопределение только с польской точки зрения!" [13.C.161]. Иными словами, Дюков, прикрываясь воспоминаниями Н.К. Крупской, туманно заявляет факт встреч, скрывая их сущность – политические дискуссии по темам, которые стали камнем преткновения между ППС и русской социал-демократией. А личные встречи с Пилсудским, утверждаемые Дюковым как факт, никак им не доказаны. Он пишет: “...контакты лидера РСДРП с главой подчиненной военной разведке польской подпольной сети Ю. Пилсудским были непубличными”. Далее в сноске Дюков поясняет: “О встречах Ульянова и Пилсудского …упоминала вдова последнего”, - и ссылается на вышеупомянутого антикоммуниста и пропагандиста С. Поссони [8.C.124]. Проверить С. Поссони не сложно, ведь он, утверждая факт встречи, тоже ссылается на вдову Ю. Пилсудского - Александру. Проверка первоисточника - мемуаров мадам Пилсудской [28.P.160], издававшейся несколько раз под разными названиями и с небольшой редактурой, позволила опровергнуть факт личных встреч. В изданиях 1940-1941 гг. Ленин упоминается трижды, но о встрече с ним не говорится ничего. А. Пилсудская лишь замечает, что “когда Ленин много лет назад изложил ему (Ю. Пилсудскому) свои убеждения, он отверг их. Он изложил аргументы против большевизма в интервью, которое дал в 1919 году…” [27.P.287]. То есть Ю. Пилсудский ознакомился с идеями В.И. Ленина и «отверг их». Но ни о каких именно личных встречах здесь не говорится. А. Дюков то ли не проверяет первоисточник у С. Поссони, то ли вместе с ним намеренно коверкает слова А. Пилсудской. Не добавляет доказательности Дюков и отсылкой на книгу писательницы и бывшей артисткой Хелен Раппопорт “Заговорщик: Ленин в изгнании” - абсолютно антинаучную публицистику, которая, например, предлагает версию смерти В.И. Ленина не от атеросклероза сосудов головного мозга, а от сифилиса. Это давно опровергнутый исторической наукой миф [18]. Но Дюкова это не смущает, ведь он берет у Х. Раппопорт следующую информацию: «В летние месяцы Закопане становилось неофициальной региональной столицей польской интеллектуальной жизни… Юзеф Пилсудский… имел дом недалеко от того места, где в Белом Дунайце жил Ленин» [8.C.127]. Никаких источников Х. Раппопорт, конечно же, не приводит. Но если это и так, то логично, что Пилсудский регулярно появлялся и в Закопане, и в Поронине, и в Белом Дунайце, - ведь эти регионы были центрами политэмиграции и местами подготовки его парамилитарных отрядов. Конечно, описанное ни о чем не говорит и является по существу настоящей ерундой. Что значит дом был “неподалеку”? Имели ли место контакты в Белом Дунайце Ленина и Пилсудского? Там же неподалеку была дача известного польского поэта В. Оркана. Может, Ленин тогда тайный агент союза польских литераторов? Выходит, что Ленин не сотрудничал с лидерами ППС: с одним он спорил (В. Йодко-Наркевич), а с другим - вообще не встречался (по крайней мере, никаких подтверждений Дюков не привел). По контактам В.И. Ленина и РСДРП с ППС следует подвести итог: эти контакты Дюковым изобретены и раздуты до масштабов братского сотрудничества и отеческой опеки ППС-овцев по отношению к русским социал-демократам. Наличие ППС, тесно аффилированной с австрийской военной разведкой, на территории Галиции, где находился и В.И. Ленин, никак не доказывает его работу австрийцев. А вырванные из контекста отношения социал-демократов с профессиональными контрабандистами и несуществующие взаимосвязи с кем-то, вроде Ю. Пилсудского, - и подавно. В конце концов, статус агента или конфидента - не бытовой сифилис, он не передается через рукопожатие с В. Йодко-Наркевичем, которому Ленин оппонировал в печати и публичных выступлениях.
7 Но стоит рассмотреть еще один аргумент Дюкова: “…один из записанных в [адресной] книге [ЦК РСДРП] конспиративных адресов («Г-ну Свачина, ул. Дольне Млыны, 9, Краков») приводит нас в штаб краковского отдела союзной Пилсудскому парамилитарной организации «Польские дружины стрелецкие»” [8.C.126-127]. Для разбора очередного тезиса с намеками на “не те контакты В.И. Ленина” надо вспомнить: "Польские дружины стрелецкие" - парамилитарная организация молодежной польской "Зажеве", созданная в 1911 году. “Зажеве” была полностью независима от Пилсудского, изначально вела самостоятельную работу и военную подготовку [35]. Наравне с другими организациями польских патриотов она входила в состав Временной Комиссии конфедеративных партий. Ключевой задачей комиссии было создание совместного плана обретения независимости, формирование национального правительства для прихода к власти, освобождение Польши от «русский оккупации» и так далее. В связи с разногласиями (в том числе с протестом против доминирующей роли Ю. Пилсудского) “Заржеве” выходит из комиссии в первой половине 1914 года. Обо всем этом Дюков умалчивает, а это важно: у организации были свои планы, своя повестка и работа, и она могла объединять разных людей, которые желали получить военную подготовку и бороться за независимость Польши. При этом Дюков никак не доказывает, что “Заржеве” или “Польские дружины стрелецкие” работали на разведку Австрии, но при этом представляет возможную коммуникацию с ними как нечто крамольное. Почему? При этом В. Найдус пишет, что Свачина - бывший ученик большевика Крыленко и член социалистической молодежной организации “Спойня”, которая являлась крылом СДКПиЛ [53.S.129-130]. (СДКПиЛ - Социал-демократия королевства Польского и Литвы, марксистская революционная партия, действовавшая в 1893–1918 годах. Выступала за свержение царизма и тесный союз с российским пролетариатом, занимая интернационалистские позиции, часто оппонируя Польской социалистической партии (ППС). Ключевые деятели: Роза Люксембург, Феликс Дзержинский, Юлиан Мархлевский.) Со “Спойней” активно сотрудничал Ленин. Свачина - социалист. Обращаться по записи нужно было именно к нему. Почему его имя соседствует с адресом “Польских дружин стрелецких” - сказать сложно. Не исключено, что он был членом и этой организации, проходил в их рядах военную подготовку. Кстати, его адрес в адресной книге зачеркнут, о чем Дюков тоже не говорит. Почему - вновь не ясно, но возможно, что он не пригодился либо стал не актуальным. А может, пришедшие по адресу люди, обнаружив там штаб “Польских дружин стрелецких”, решили с этим не связываться.
Как упоминает Дюков, Свачина будет участвовать в Первой мировой в составе польских легионов Пилсудского, но тогда это был общенациональный польский тренд, ведь шла война. А вот после отставки Ю. Пилсудского управление перейдет к Мариану Янушайтису-Жеготе - одному из организаторов “Заржеве” [47]. Закрыть Блок 1, связанный с “контактами В.И. Ленина с так называемыми агентами или конфидентами военной разведки и полиции Австро-Венгрии”, хочется комментарием по теме В. Адлера - депутата Рейхсрата и лидера Социал-демократической партии Австрии (СДПА), а также посещением Лениным кафе “Бизанца”. По поводу первого Дюков пишет: “Возглавляемая Адлером СДПА находилась в союзнических отношениях с ППС; в ноябре 1912 г. Пилсудский получил приглашение на съезд СДПА в качестве делегата от ЦК ППС и публично озвучил идею сотрудничества польских антироссийских организаций с Австро-Венгрией” [8.C.133]. Какое отношение контакт с ПСС В. Адлера, который будучи членом Второго Интернационала, участвовал в освобождении В.И. Ленина из тюрьмы, имеет к работе Ильича на австрийскую военную разведку, - не ясно. Равно как и претензии к СДПА на этот счет: СДПА, как и ПСС, входила во Второй Интернационал. Партии занимались политикой и могли взаимодействовать (даже в рамках дискуссий). Ну, а В. Адлер - депутат Рейхсрата, и он по долгу службы знаком с разными политиками и чиновниками: мутные намеки такого рода будут и дальше использоваться Дюковым. Он вменяет Ленину не только реальные или надуманные контакты, но и посещения кафе “Бизанца”, которое, по тексту Дюкова, использовалось краковским HK Stelle в качестве явочного адреса [8.C.129]. Между тем по тем самым воспоминаниям генерала Рыбака, которые Дюков использует к месту и не к месту, кафе “Бизанца” - место встреч не только членов таких организаций, как ППС и ППСД, но и вообще очень популярное место встреч буржуазии, интеллигенции и политиков (наравне с кафе “Эспланада”, которое располагалось напротив) [54.S.54-55]. Ленин мог встречаться в “Бизанца” с кем угодно. Подтверждает ли Дюков, что он посещал “Бизанца” именно для встреч с представителями ППС или для контактов с жандармами/разведчиками? Снова нет, а потому мы в очередной раз наблюдаем вместо факта - полунамек без контекста и конкретики. Подведем итоги по Блоку 1. Контакты В.И. Ленина с так называемыми агентами или конфидентами военной разведки и полиции Австро-Венгрии - ключевой и самый важный блок аргументов, на котором Дюков строит свои домыслы. Уже здесь можно было бы поставить точку, а не заниматься словесными манипуляциями, - именно в эту область увел читателя Дюков. Даже предложенное им в публичном выступлении определение конфиденциальной работы никак не соотносится с теми пространными описаниями, которые он предложил в статье. Рассмотрение этих якобы фактов позволяет установить их или откровенную недостоверность, или неточность трактовок, связанную с отсутствием принципа историзма. Мы видели обвинения В.И. Ленина в контактах с социал-демократами из Второго Интернационала; видели попытку приписать “контакты” с комиссаром полиции члену КСППЗ (Б. Дробнер), который лишь был вызван на допрос; видели желание исказить реальную сущность явочной сети члена социал-демократической партии Н.В. Крыленко; видели стремление приписать РСДРП кураторство со стороны ППС на основе использования партиями общих контрабандистов; видели, наконец, ярое желание отыскать намеки на личные встречи Ленина и Ю. Пилсудского, которые так ничем и не подтвердились. Этого уже более чем достаточно для понимания: все, предложенное в качестве железобетонных аргументов и связанное с контактами Ленина с “не теми людьми” , намекающими на конфиденциальную работу В.И. Ленина на австрийских разведчиков - не состоятельно. Но дальше должно быть интереснее и существеннее, ведь мы будем разбираться с Блоком 2: контакты В.И. Ленина непосредственно с представителями военной разведки и полиции Австро-Венгрии. И вот уже это реально способно подтвердить или опровергнуть наличие состава преступления конфиденциальной работы В.И. Ленина на вражеские австро-венгерские спецслужбы - наличие задания и отчета о его выполнении, а возможно и оплаты (в той или иной форме) за это. Или нет? Однако как раз эта, принципиальная часть состава, Дюковым практически проигнорирована по сравнению с другими. Впрочем, некоторые аргументы он все же приводит: “В.И. Ульянов также поддерживал прямые контакты с краковским HK Stelle. Он неоднократно лично встречался с прикомандированным сотрудником HK Stelle комиссаром полиции Р. Крупиньским и посещал его канцелярию в краковской крепости” [8.C.128-129]. Вновь пространные формулировки используются для намека на нужный нарратив без пояснения смысла этих встреч. А Р. Крупиньский в воспоминаниях очень четко говорит лишь о трех случаях встречи с В.И. Лениным и называет их причины: 1) Одна встреча была вызвана рапортом жандарма Карча в связи с наблюдением за прибывшими в Краков большевиками. Р. Крупиньский отмечает: “Подробностей этого разговора я уже… не помню, во всяком случае они происходили на платформе содержания этого рапорта” [45.S.245]. 2) Во время другой встречи, как утверждает Р. Крупиньский, В.И. Ленин обратился к нему с вопросом о все чаще повторяющихся манифестациях и шествия в пользу приближающейся войны, уточняя, не возникают ли какие-либо препятствия его дальнейшему пребыванию в Кракове, на что получил успокоительный ответ. 3) Повод для третьей встречи Р. Крупиньский уже не помнит, о чем и сообщает в своих воспоминаниях. Мы видим, что “неоднократные” посещения, о которых заявляет Дюков, сводятся к трем с обыденными мотивами. В них нет ничего подозрительного или предосудительного: В.И Ленин либо был вызван для уточнений в рамках рапорта жандармов, либо уточнял информацию по своему пребыванию на территории чужого государства. Это не вполне соответствует категории конфиденциальной работы, тем более - на австро-венгерскую военную разведку: ведь Р. Крупиньский был лишь прикомандированным сотрудником, т.е. в первую очередь являлся полицейским. Последний глава австро-венгерской военной разведки М. Ронге оставил воспоминания “Военный и промышленный шпионаж”. Дюков приводит пару цитат, которые касались и ленинского периода пребывания в Польше: «Среди многих арестованных по необоснованному подозрению в шпионаже был человек, который впоследствии стал очень известным»”[55.P.110], «разумеется, с этой стороны [т. е. со стороны, к которой принадлежал Ронге] можно только указать на имеющиеся документы делопроизводства» [8.C.140-141]. И это все, что М.Ронге имел сказать о том, как В.И. Ленин контактировал с Эвиденцбюро и местными разведывательными отделениями, - хотя он много времени уделяет концу 1917 года [55.S.269] и Брестскому миру {55.S.316-317]. Вызывает большие сомнения, что если бы у него была информация о таком эпизоде ленинской биографии, как работа на австро-венгерскую военную разведку, то он умолчал бы о нем. Однако ни тогда (архивы еще целы, документы не уничтожены), ни во время написания воспоминаний М. Ронге не счел нужным это сделать. Если бы М. Ронге обладал информацией об агентской или конфиденциальной работе Ленина, то вряд ли стал бы молчать. А не иметь эти сведения он не мог, когда В.И. Ленин возглавил советское правительство, проработать его биографию было необходимо. Но никаких данных насчет конфидентства В.И. Ленина М. Ронге не представляет. Для убедительности своих утверждений Дюков обращается и к провокатору Р.В. Малиновскому: «Ленин настолько, по словам Малиновского, был аккредитован доверием со стороны австрийского правительства, что его письменные удостоверения с ручательством за то или другое лицо имели гораздо более значения, чем всякие посольские или консульские удостоверения для австрийских властей. Малиновский Ленина прозвал нашим консулом в Австрии. Малиновский мне также говорил, что вся литература пропускалась в нашу границу со стороны Австрии… свободно, если провожавшее лицо имело от Ленина пропуск… В Австрии наблюдение за всяким приезжавшим из России… было… стеснено и такое лицо было окружаемо большим филерным наблюдением, причем Малиновский говорил, что если в таких случаях наш русский путешественник обращался к Ленину, то наблюдение снималось» [8.C.129]. Удивительно, что ссылается Дюков только на показания куратора Р.В. Малиновского - С. Белецкого, забывая упомянуть, что сам Малиновский отрицал, что мог назвать Ленина “слугой австрийской полиции”: “Тот факт, что я служил в охранном отделении, …говорит, что я совершил огромное преступление, и хотя у вас вызвало насмешку, когда я сказал, что я о Ленине не говорил, но я могу опять доставить вам удовольствие смеяться, смейтесь, но я не говорил, что Ленин был слугой австрийской полиции. Я не был настолько подл, чтобы его оскорблять, до того я не мог оподлиться. Я совершал сотни других дел, но о Ленине не мог говорить. Был такой человек, который пользовался таким исключением, может, только он один” [5.C.217]. Мы имеем слова двух человек, противоречащие друг другу, и никаких подтверждений одной из сторон. Что сделает объективный исследователь? Будет скрупулезно разбираться в вопросе или выберет удобную версию? Даже С. Поссони, работу которой Дюков активнейшим образом использует, выдвигает гипотезу, что Малиновский и вовсе был двойным агентом, внедренным Лениным в российскую охранку, а также упоминает об отрицании провокатором приписываемых ему слов о Ленине [28.P.167]. В реальности этих слов Малиновского не был уверен и государственный обвинитель провокатора Н.В. Крыленко (тот самый Крыленко, о явочной сети которого мы писали ранее) [5.C.229]: в своем слове он рассуждал о том, лукавил ли Малиновский, отрицая обвинения, или нет. Так как никаких подтверждающих фактов нет, такие рассуждения кажутся логичными. Но Дюков, вопреки даже государственному обвинению Малиновского, вынес однозначный вердикт - да, тот информировал о таких особенностях биографии вождя мирового пролетариата своих кураторов. Помимо “нескольких встреч” с комиссаром полиции Крупиньским и возможных слов Малиновского, Дюков пытается отыскать примеры реальных событий, которые демонстрировали бы особые связи Ленина с жандармами или разведкой. Таким событием служит прибытие в Краков большевиков - В.Г. Шумкина, М.К. Муранова и Р.В. Малиновского. Но ни в одном из представленных А. Дюковым документов нет ничего о влиянии на приезд поручительства Ленина. Зато Крупиньский в мемуарах сообщает, что не регистрировал рапорт инспектора Карча, потому что дружил (со школьной скамьи) с адвокатом и депутатом З. Мареком, на знакомство с которым сослался В.И. Ленин [45.S.244]. Выходит, даже это дело доказывает, что никакой “крыши” в местных органах полиции у Ленина не было: н еобходимость спасти товарищей от возможного ареста обусловила потребность сослаться на знакомство с видным социал-демократом и депутатом Рейхсрата, что и сработало. У Ленина периодически возникали проблемы с полицией. На них влияла и установленная за ним после приезда в Австрию слежка. Старший комиссар полиции С. Стычень сообщал 15 июля 1912 г.: “Сообщаю имп.-кор. президиуму полиции в Кракове, что за личностью Ульянова установил обзорную слежку. о результатах которой в свое время донесу” [31]. Если затрагивать жизнь Ленина до августа 1914 г., это все аргументы и свидетельства, которые представляет Дюков в своей статье. Полунамеки и недосказанности, вероятно, должны убедить читателя, что В.И. Ленин непосредственно контактировал по непонятным вопросам с представителями военной разведки и полиции Австро-Венгрии. Как таковых разведчиков среди представленных лиц мы вообще на наблюдаем (кроме прикомандированного к HK Stelle комиссара полиции Р. Крупиньского, с которым Ленин пересекся всего три раза), а из жандармов… контакты приводятся лишь с ним же. При этом нет ни одного письменного или устного свидетельства ни от одного лица - бывшего сотрудника правоохранительных органов, которые подтвердили бы факт наличия в их ведомстве агента или конфидента Ульянова-Ленина. Нет никаких иных встреч, задокументированных или подкрепленных свидетельскими показаниями - нет ничего. И, хотя агентурные дела или дела оперативной расписки действительно могли сгинуть в 1918 г. в пламени отеля «Херцогхоф», но вопрос конфиденциальной работы Ленина никак не мог пройти мимо внимания последнего главы австро-венгерской военной разведки М. Ронге, - в 1917 или позднее.
8 Таким образом, это все доказательства хоть каких-то связей Ленина с представителями австро-венгерской военной разведки и полиции. После их разбора хочется сказать, что Дюков не только не приблизился к доказательству состава статьи 275.1 УК РФ, но даже не смог продемонстрировать ни один мало-мальски годный эпизод, демонстрирующий сотрудничество Ленина на конфиденциальной основе с австро-венгерским государством. Все его контакты с австрийскими силовиками объясняются вынужденной необходимостью (то есть реагированием на их вызовы и составленные рапорты) или домыслами автора. Но есть еще два блока аргументов, на которые можно рассчитывать. И сейчас мы проанализируем Блок 3: особенности процедуры ареста и освобождения Ленина. Что странного было в этой процедуре? Была ли она уникальной и обусловленной особенными отношениями В.И. Ленина с австро-венгерской военной разведкой? Действительно ли его метафорически стащили с эшафота его кураторы-разведчики? Процесс ареста и освобождения Ленина важно рассматривать без отрыва от реалий того времени. Этот арест стал закономерным следствием всплеска шпиономании, вызванного началом Первой мировой войны. Донос на Ленина, полученный начальником жандармского пункта в Поронине Л. Матыщуком, был отработан как положено: 7 августа проведен обыск, и на следующий день подозреваемый был доставлен в Новый Тарг. Там его дело было передано на рассмотрение судебных органов, - и все это произошло за столь короткие сроки в связи с нормами австрийского военного уголовного права того времени, о которых мы писали в начале статьи. После обыска, осознавая все угрозы такого уголовного преследования, В.И. Ленин вместе с товарищем Я.С. Ганецким начали направлять телеграммы всем, кто мог помочь в вопросе освобождения и снятия сказочных обвинений Ленина в шпионае в пользу Россииской империи. В том числе В.И. Лениным была отправлена телеграмма в дирекцию полиции Кракова, чтобы ведомство подтвердило отсутствие дискредитирующих его в этом отношении материалов. И уже здесь мы видим, что Дюков некорректно указал получателя телеграммы: он пишет, что “именно как «недоразумение» характеризовал свой предстоявший арест и сам В. И. Ульянов в телеграмме, направленной 7 августа — сразу после проведенного на даче обыска — директору полиции Кракова М. Флатау”. На самом деле Флатау В.И. Ленин телеграмму не посылал. Получателем была именно “дирекция полиции Кракова” [32]. Эта, казалось бы, мелочь имеет большое значение, ведь направление телеграммы конкретному чиновнику может подразумевать их близкое знакомство, обращение к конкретному лицу за конкретной помощью. Именно на это намекает Дюков, но телеграмма была направлена в ведомство, как и положено обычному смертному. И передана она была в руки М.Флатау, хотя легко могла найти другого исполнителя. Короткие сроки реагирования М. Флатау на эту телеграмму тоже не удивительны. Во-первых, он как никто другой понимал краткость сроков рассмотрения дел по шпионажу. Во-вторых, в этот же день 8 августа 1914 г., в день ответа, ему направил телеграмму его хороший знакомый, - тот самый З. Марек [23]. Не ясно, что произошло раньше - отправка М. Флатау телеграммы по ленинскому вопросу или получение им телеграммы от З. Марека. Но поскольку точных данных нет, легко можно предположить и второй вариант. Тогда быстрая реакция директора полиции Кракова становится еще более очевидной - и она не связана ни с каким особо теплым отношением к Ленину. Это подтверждается и сообщением главы краковского HK Stelle подполковником И. Новаком (на этой должности он сменил Ю. Рыбака после начала Первой мировой): “Директор полиции Кракова советник двора Флатау сообщил по телефону, что депутат Марек попросил вступиться за Ульянова, прозванного Лениным, с которым он [Флатау] не был близко знаком. Советник двора Флатау проинформировал капитана Рыбака из Генерального штаба вооруженных сил о просьбе депутата Марека. Командование в Кракове было проинформировано о том, что военные власти примут соответствующее решение после изучения материалов” [25]. Таким образом, И. Новак подтверждает версию о том, что быстрая реакция М. Флатау была связана с обращением к нему З.Марека, а вовсе не с желанием прикрыть Ленина. Не понимая, что делать в такой ситуации, Флатау сигнализировал об инциденте военным, в чью юрисдикцию и должно было попасть ленинское дело. Широкое заступничество за Ленина стало лавинообразным: с первых же часов ленинского ареста большое давление на администрацию Нового Тарга начали оказывать прогрессивные круги Закопане, Поронина, Кракова, о чем Дюков умалчивает. Начальник жандармского пункта Матыщук даже жаловался, что не имел покоя от непрерывно поступающих телеграмм в защиту Ульянова (известный польский писатель В. Оркан; общественный деятель - председатель совета староства А. Храмец; выдающийся поэт Ян Каспрович; адвокат Г. Сыроп и многие другие) [2.C.228]. Это невероятно важно, ведь лояльность и единение общества в военное время были важны для австро-венгерского государств, как никогда. И любые острые, разделяющие общество (тем более значимых его представителей) вопросы должны были быть решены в кратчайшие сроки. Одним из деятельных защитников В.И. Ленина был польский социал-демократ Я.С. Ганецкий. Он подстегивал общественную шумиху, призывал польских и австрийских социал-демократов действовать. Дюков утверждает, что Ганецкий, по его воспоминаниям, “прервал процесс допроса Ульянова следователем в Новом Тарге, а также что он специально ездил в Краков, где хлопотал об освобождении во «всевозможных учреждениях и бесчисленных канцеляриях»” [8.C.110]. Отвечая на обвинения критиков, утверждавших, что освобождение Ленина произошло благодаря якобы австрийским социал-демократам, повлиявшим на австро-венгерские власти, Зиновьев писал: «Все что пишется теперь о роли Ганецкого-Фюрстенберга в деле освобождения Ленина и меня, — чистейшая ложь. Ни на одном допросе Ленина галицийскими властями он не присутствовал и потому «прерывать» их не мог». Из этого Дюков делает вывод: “Таким образом, …Зиновьев в «Ответе клеветникам» все‑таки лгал, а подозрения Алексинского имели под собой фактическую основу” [8.C.109-110]. Но это мнимое противоречие, которое создает сам Дюков. Если мы взглянем на формулировки Ганецкого, то увидим следующее: “Обращаюсь к судебному следователю Пашковскому. Он как раз допрашивает Владимира Ильича. Приличный, толковый человек… Понял весь абсурд обвинения Владимира Ильича в шпионаже…” [3.C.177]. В мемуарах Ганецкого нет ничего о том, что он непосредственно прервал допрос. Речь идет о том, что примерно в это время Владимира Ильича допрашивали, - это художественный прием, а не конкретная формулировка, позволяющая сделать вывод, что Ганецкий зашел в кабинет следователя, даже в допросную! С таким же успехом можно предположить, что в момент посещения Ганецким судебного следователя шел допрос, но пообщался он с ним только после того, как Ленина вывели из допросной. И это вновь никак не связано с особыми и тайными связями Ганецкого с жандармами. Активно взялись за дело освобождения В.И. Ленина и его сторонники - социал-демократы разных партий и организаций. В. Найдус сообщает, что заключение В.И. Ленина создало опасный прецедент; еще пятеро политических эмигрантов были арестованы в Поронине, Новом Сонче и Кракове. Надо было действовать. И. Дашиньский вернул Б. Дробнера из Мехова в Краков с указанием попытаться вмешаться в это дело; З. Марек связался по этому вопросу с Р. Крупиньским. Им удалось добиться освобождения одного из арестованных (находившегося в краковской тюрьмы), но эффективным в случае Ульянова оказалось лишь вмешательство депутатов В. Адлера и Диаманда [50S.315-316]. Главный вклад сделал В. Адлер - депутат Рейхсрата и лидер СДПА. Это был крайне авторитетный политик, имеющий по долгу службы связи в высоких кабинетах. Дюков спрашивает, почему Адлер занялся вопросом Ульянова лишь через несколько дней после получения письма от Н.К. Крупской [8.C.134]. Ответ очевиден: Адлер не питал теплых чувств к Ленину, ведь тот регулярно критиковал реформистскую позицию австрийских социал-демократов (в том числе СДПА). Особой его критике подвергалась позиция австрийской социал-демократии по национальному вопросу. Брюннская программа, принятая в 1899 г. на съезде Объединенной социал-демократической партии Австрии, предусматривала создание вместо исторических коронных земель Австро-Венгрии национально-отграниченных самоуправляющихся областей и и одновременно их объединение в экстерриториальные союзы. Это был компромисс между требованиями территориальной и культурно-национальной автономии. Ленин считал эту уступку в идее культурно-национальной автономии ошибкой, отходом от интернационализма, открывающим путь в национализм и реформизм. Об этом он писал во многих работах, в частности, в статье “Критические заметки по национальному вопросу” (1913 г.) [14]. Поводов для критики австрийского реформизма было много, а с началом Первой мировой войны был буквально распечатан ящик Пандоры. Ленин выступил с жесткой критикой всех социал-демократических партий Европы, перешедших на сторону своих правительств, изменивших делу социализма и пролетарского интернационализма. Это затронуло и австрийскую социал-демократию, которая поддержала Австро-Венгрию в войне против России. Сделает Ленин это уже после своего освобождения из новотаргской тюрьмы в том числе в работах “О задачах революционной социал-демократии в европейской войне”, “Крах II Интернационала”, “О центре” и пр. Можно ли было ожидать заранее, что Ленин примет такую жесткую и радикальную позицию по отношению к обеим воюющим сторонам, что он обрушится с критикой на оппортунистов, вставших на сторону буржуазии? Конечно. И это объясняется не только его довоенной критикой оппортунистов и реформистов, но и отношением к империалистическим бойням в целом. Вот что писал В.И. Ленин в работе “Падение Порт-Артура” в далеком 1905 г.: “Не русский народ, а русское самодержавие начало эту колониальную войну, превратившуюся в войну старого и нового буржуазного мира. Не русский народ, а самодержавие пришло к позорному поражению. Русский народ выиграл от поражения самодержавия. Капитуляция Порт-Артура есть пролог капитуляции царизма. Война далеко еще не кончена, но всякий шаг в ее продолжении расширяет необъятно брожение и возмущение в русском народе, приближает момент новой великой войны, войны народа против самодержавия, войны пролетариата за свободу. Недаром так тревожится самая спокойная и трезвенная европейская буржуазия, которая всей душой сочувствовала бы либеральным уступкам русского самодержавия, но которая пуще огня боится русской революции, как пролога революции европейской” [15]. Из этого отрывка видно, что идею пораженчества Ленин вынашивал давно, она проскальзывала в его работах задолго до начала Первой мировой войны, а потому предполагать, что он займет именную такую позицию, можно было с легкостью. Это нанесло бы еще один удар критики по части европейской социал-демократии. Вероятно, это осознавал и Адлер, поэтому некоторое время сомневался в том, чтобы встать на защиту В.И. Ленина. Но шумиха вокруг этого дела и совместное нахождение на тот момент еще во Втором Интернационале сделали свое дело, и Адлер начал действовать. Конечно, сегодня мы не можем быть убежденными именно в этой причине промедления. Главное, что Адлер внес действительно большой вклад в освобождение Ленина. Помимо Адлера, за него вступились многие весомые представители австрийской социал-демократии: З. Марек, Г. Валецкий, К. Ангерман, И. Дашиньский, Г. Диаманд и многие другие. После посещения Адлером и Диамандом венского Министерства внутренних в надежде выступить в защиту Ленин, ведомство поставило дело на контроль. О визите депутатов Рейхсрата было сообщено не только в краковскую полицию, но и в Управление военного контроля. Последнее передало документы по делу Ленина в Эвиденцбюро, попавшие к капитану Генштаба Г. Ишковскому [26]. Дюков пишет: "После этого события стали разворачиваться стремительно. 17 августа военный прокурор в Кракове заполнил… карточку уголовного дела, в которой записал, что «согласно устного заявления здешнего разведбюро, …исключено, что обвиняемый занимался шпионажем. Предлагаю отказаться от обвинения». Упомянутое прокурором «здешнее разведбюро» (Kundschaftsbureau) было ничем иным, как краковским HK Stelle, чье руководство после разрешения проблем, возникших с формированиями Пилсудского, наконец вспомнило и о деле Ульянова — по всей видимости, после напоминания Ишковского" [8.C.136]. Никаких подозрительных историй тут, вопреки намекам Дюкова, нет. В.И. Ленина обвиняли в шпионаже, потому материалы о нем собирались не только от краковской полиции, но и со стороны военной разведки. Естественно, никакой информации по шпионским делам на него ранее не было, о чем было доложено ведомствами, что и послужило основанием для того, чтобы 17 августа военный прокурор в Кракове заполнил ту самую карточку уголовного дела с решением “отказаться от обвинения”. Чтобы так произошло, совсем не нужно было быть каким-то там конфидентом. Казалось, здесь можно поставить точку в вопросе реальности откровенно конспирологических и бездоказательных гипотез. Но Дюков продолжает.
9 После освобождения Ленину при проезде через Краков положено было явиться в здание корпусного командования к капитану Моравскому, чтобы сообщить тому свой адрес [24]. Там же Ленин должен был оставить свои удостоверяющие документы. По этому поводу Дюков пишет: “О чем В.И. Ульянов в здании корпусного командования говорил с заместителем начальника HK Stelle капитаном Л. Моравским, неизвестно” [8.C.139]. Почему вообще возникают подобные комментарии? Ленину надо было явиться к Моравскому по понятной и логичной причине: он должен был сдать документы и сообщить своё местоположение. Не явиться Ленин не мог, ведь ему необходимо было получить пропуск до Вены, и такое посещение никакой тени на него не бросает. Все это было в рамках нормальной бюрократической процедуры, - никаких тайн и интриг здесь просто нет. В. Найдус сообщает по этому поводу: “Освобождение из тюрьмы не защитило бы его (прим. - Ленина) от интернирования, если бы он проигнорировал четкую рекомендацию военного прокурора покинуть страну” [52.P.368]. 29 августа Ленин получает удостоверение для проезда в Вену от директора полиции Кракова М. Флатау, что тоже укладывается в логику военного времени. Перемещения по территории Австро-Венгрии, а тем более из приграничных областей в условиях наступающей российской армии, сопровождалось получением разрешения. Его получали все, и об этом писал в том числе Ганецкий: "Разрешение на поездку в Краков и на право пользования воинским поездом я в тот же день получил и на следующий день поехал в Краков... Ввиду военного времени можно было ехать по железным дорогам лишь по особому разрешению. Удалось получить для Владимира Ильича такое разрешение-удостоверение от старосты в Новом Тарге 26 августа, а в Кракове 28 августа — в дирекции полиции" [4]. Таким образом, и это была не экстраординарная, а нормальная процедура военного времени. Даже поезд, на котором отбыл позднее в Швейцарию В.И. Ленин, представлен Дюковым как нечто неординарное: “Прибыв в столицу Австро-Венгрии, Ульянов уже 1 сентября получил в полицейском управлении Вены (тесно сотрудничавшем с военной разведкой) удостоверение личности, дававшее ему право воспользоваться почтовым военным поездом для проезда до станции Брукс. Как язвительно замечает в этой связи Р. Пайпс, «Ленин, Крупская и ее мать выехали по пропуску, полученному от австрийской полиции, из Вены в Швейцарию на австрийском военном почтовом поезде — необычном для простых подданных враждебной страны виде транспорта»” [8.C.139-140]. Общеизвестный факт, что после начала Первой мировой войны гражданские перевозки были остановлены, а перемещение было возможно только на военных поездах, видимо, остался для Дюкова неизвестным - или он решил не раскрывать эту тайну читателю. Но в любом случае это действительно так. Тот же Ганецкий, присутствовавший рядом с Лениным, отмечает: “В эти дни ездили только поездка для военных. Частным лицам почти не давали разрешения, каковые выдавались за личной подписью корпусного начальника” [4.C.28]. Что удивило Дюкова, остается загадкой. Финальным аккордом в нашем разборе Блока 3 станет замечательное высказывание Дюкова: “Современные исследователи отмечают, что быстрое освобождение В. И. Ульянова из‑под ареста было случаем неординарным: «У большинства из тех, кого в то время преследовала полиция, армейское командование и контрразведка, не было таких видных защитников, как у Ленина. И большинство из них не отделалось так легко, как он… После передачи дела военным возможности организовать освобождение... уже не было»” [8.C.148-149]. Почему автор так решил - не ясно, ведь, кроме единственного источника, не приводится ничего. Но мы уже писали, что процессы могли вестись именно военным ведомством даже по несколько лет и не завершаться вынесением смертного приговора. Дел, аналогичных ленинскому, было множество. Разбирательство по делу В.И. Ленина еще и затянулось, учитывая сроки, предусмотренные австро-венгерским военным уголовным законодательством. Но это нормальная ситуация, связанная со скоростью работы самой государственной машины в конкретной ситуации и конкретных условиях. Таким образом, арест В.И. Ленина является абсолютно нормальным (с точки зрения бюрократической процедуры) процессом. В ходе его ареста и освобождения не было ничего экстраординарного, кроме массовой общественной реакции, которая взбудоражила органы следствия и правосудия. Именно эта реакция вкупе с началом Первой мировой войны и заинтересованности австрийцев в революционных пожарах в стане врага повлияли на освобождение Ленина. Вместе с тем никаких материалов, свидетельствующих о его вине, просто не было, посему само по себе предъявленное обвинение было пустышкой, что стало понятно довольно быстро. Все вышеуказанные обстоятельства, а вовсе не мнимая конфиденциальная работа Ленина на какие-либо спецслужбы, позволили ему избежать эшафота.
10 Наконец пришло время остановиться на последнем блоке доказательств Дюкова, который тот активно развивает по сей день в своих соцсетях и статьях. Речь идет о Блоке 4: В.И. Ленин и 200 крон - сумма, указанная как переданная Ленину окружным комиссаром К. Гловиньским (по воспоминаниям детей последнего) в момент его освобождения из новотаргской тюрьмы. Дюков выдвигает гипотезу о том, что “при освобождении из новотаргской тюрьмы В.И. Ульянову не только приказали явиться к замначальника краковского HK Stelle, но и снабдили деньгами” [8.C.137]. Освобождал Ленина 19 августа окружной комиссар Нового Тарга К. Гловиньский. В качестве доказательств передачи этим самым К. Гловиньским В.И. Ленину денег автором приводятся нотариально заверенные показания сына окружного комиссара и других лиц, которые утверждали, что видели расписку, написанную тем комиссару. Дюков добавляет, что “в расписке говорилось о том, что деньги получены взаймы” [8.C.137]. Прежде всего, нотариальное заверение показаний не свидетельствует об их правдивосты. Нотариус заверяет лишь факт того, что эти конкретные слова сказаны этими конкретными людьми, находящимися в здравом рассудке. Поэтому представлять эту нотариально заверенную расписку как нечто, имеющее невероятно высокую объективность, некорректно. Показания написаны в 1949 и 1950 гг., то есть порядка 35 лет спустя после описываемых Дюковым событий, а также спустя примерно 10 лет после того, как свидетели видели расписку в последний раз. Дети Гловиньского, а также другие лица, дающие показания, не были участниками событий, - они передают лишь текст видимой ими расписки. Сын К. Гловиньского Ян сообщает, что осенью 1939 или 1940 г. его отец закопал в подвале небольшую жестяную коробку, в которой хранилось несколько золотых монет и ценные бумаги. За несколько недель или месяцев (К. Гловиньский погибнет 25 июня 1942 г.) до смерти он отвел сына в подвал и указал место тайника. В период нацистской оккупации документы из тайника пропали, а в их числе - расписка В.И. Ленина и письмо В. Оркана с заступничеством за него после его ареста в 1914 г. [33]. При этом Ян не помнит ни точное содержание расписки, ни даже язык, которым она была написана. Другие свидетели существования этой расписки тоже дают не самые конкретные показания: так, Стефания Богушова сообщает, что видела “указанные документы у... К. Гловиньского”. Она вспоминает, что “расписка была написана на слегка кремовой бумаге, ...на польском языке чернилами, довольно мелким, но четким почерком. Вся расписка была кратко изложена в нескольких предложениях”. Точный текст расписки она не помнила, но сформулировала его в нескольких пунктах: 1) благодарность за освобождение; 2) расписка о получении займа в размере 200 крон от г-на Гловиньского; 3) обязательство вернуть долг [33]. Другой свидетель, Роза Ждунева добавила: “Расписка была оформлена примерно следующим образом: Ленин благодарил за освобождение и возможность вернуться на родину благодаря получению в долг 200 крон” [33]. Последний свидетель, Целина Бжовска сообщает, что видела “упомянутые документы”, но точно назвала лишь письмо В. Оркана.[102] По всей вероятности, расписку В.И. Ленина она видела или мельком, или не видела вовсе. Обратим внимание на очевидные следствий, который вытекают из беглого анализа текста показаний и содержания расписки, которая якобы была написана В.И. Лениным К. Гловиньскому:
Данные сомнительные свидетельские показания не подтверждаются больше ничем: ни Дюков, ни какие-либо другие исследователи не имеют на руках ни одного подтверждения передачи этих денег В.И. Ленину, а уж тем более ни одного подтверждения того, что 200 крон могли быть ведомственными деньгами (конкретнее - деньгами австро-венгерской военной разведки). Таким образом, о чем свидетельствуют эти переданные суммы В.И. Ленину, передача которых по итогу и не доказана вовсе, - не ясно. Все, сказанное в статье Дюковым - домыслы и догадки, представленные как факт. Например, он дополняет все это вот такими формулировками: “Судя по всему, при освобождении из новотаргской тюрьмы В.И. Ульянову не только приказали явиться к замначальника краковского HK Stelle, но и снабдили деньгами” [8.C.137]. Кто снабдил? Достоверно ли это известно? Какими перекрестными источниками в результате Дюков подтверждает эту передачу денег? Дюков не останавливается: “По всей видимости, возвращение 200 крон и не предполагалось, а Гловиньский действовал в соответствии с полученными из Кракова инструкциями” [8.C.138]. Откуда вообще взялись подобные гипотезы? Чем они подтверждаются? С чего автор решил, что К. Гловиньскому были выданы инструкции из Кракова? Каким ведомством? Почему не осталось буквально никаких свидетельств об этом? Почему, в конце концов, явно очень общительный Гловиньский и об этом не поведал своим детям? В своих соцсетях Дюков проводит и сомнительную гипотезу о том, что эти деньги были выданы К. Гловиньскому центральным аппаратом разведки – Эвиденцбюро [10]. В подтверждении этой гипотезы он приводит запись из журнала регистрации входящей документации Эвиденцбюро, в котором приводится следующая запись: “*слово или словосочетание пропущено* biztet 200 Krones”. Дата регистрации входящего документа: 20 августа 1914 г., то есть на следующий день после освобождения В.И. Ленина. Сразу становится ясным, что в тексте имеется опечатка, и biztet на самом деле является словом bittet или bietet (кроме того, в тексте опущен предлог um, который является обязательным, если правильно bittet). Дюков переводит это как “выделили” или “предложили”, но это маловероятно, ведь “Ленину выделили/предложили” является пассивным залогом, для формулирования которого в немецком необходимо добавлять вспомогательный глагол. И выглядеть это должно так: “Lenin wurden 200 Kronen zugeteilt”. Однако даже с опущением вспомогательного глагола wurden слово bittet никак не подходит, ведь он обозначает «просить/запрашивать», а не «выделять / предоставлять». „Lenin bittet um 200 Kronen“ — это значит «Ленин просит 200 крон» [37], что демонстрирует нам совсем другой и нереалистичный смысл написанного, ведь Ленин никак не мог запрашивать деньги у Эвиденцбюро. Если мы будем рассматривать версию не с bittet, а с bietet, то мы натыкаемся на еще более странный вариант, который отражает, что Ленин предложил кому-то 200 крон [36]. Вариант “Ленину предлагают/предоставляют 200 крон”, увы, не подходит, ведь тогда изменяется порядок слов: “Man bietet Lenin 200 Kronen”, а значит и вырезанная часть приходилась бы на другую часть предложения. Иными словами, как бы мы ни крутили эту фразу в журнале входящей корреспонденции Эвиденцбюро, мы понимаем, что она не подходит под необходимый Дюкову контекст. Кроме того, если встать на позицию автора и предположить, что главное разведывательное управление выдало поручение полиции/жандармерии снабдить Ульянова двумя сотнями крон, то мы точно должны иметь на руках это указание. Оно должно было быть зарегистрировано в обоих ведомствах. В своих воспоминаниях глава разведывательной группы Эвиденцбюро М. Ронге вспоминал, что “после заключенного перемирия с Италией итальянские войска стали продвигаться вдоль Южной железной дороги и возникла необходимость не допустить захвата итальянцами нашего архива, то оставшихся сотрудников [разведывательного управления] оказалось недостаточно для просмотра накопившихся в управлении 300 000 экземпляров документов. Поэтому их ящиками отправляли в отель «Херцогхоф» и сжигали в большой печи его котельной” [55.S.363]. Однако если часть документов Эвиденцбюро была уничтожена, то как быть с журналами документооборота МВД? Они должны были сохраниться, а значит там определенно должно быть упоминание о поручении Эвиденцбюро снабдить Ленина 200 кронами. В конце концов, разведывательное управление и полиция - разные ведомства, которые взаимодействуют официальными обращениями. Обычный жандарм К. Гловиньский никак не мог действовать в интересах Эвиденцбюро по своему усмотрению. Увы, ничего этого на данный момент не обнаружено, а стоящие рядом даты 19 августа (день освобождения В.И. Ленина) и 20 августа (дата регистрации входящей документации в журнале Эвиденцбюро) ни о чем не говорят. В истории бывает немало любопытных совпадений, которыми мы, без должных подкреплений, не имеем права обосновывать даже самую смелую историческую гипотезу. Закончить Блок 4 хочется размышлением о том, а зачем В.И. Ленину могли понадобиться эти деньги? У него были проблемы с финансами, ведь после начала Первой мировой войны деньги Ульянова и Н.К. Крупской были заморожены - это было наследство от тетки Крупской из Новочеркасска. Однако деньги, по воспоминаниям Надежды Константиновны, оказались у них уже тогда, когда они после освобождения Ленина добрались до Кракова. Даже без учета этих средств можно говорить о том, что у Ленина были средства перебраться через границу:
Таким образом, мало того, что передача В.И. Ленину 200 крон не доказана и не доказана связь этих денег с главным разведывательным управлением, так у него еще и не было потребности в этих деньгах. Он имел деньги на проезд до Швейцарии, причем по самым скромным подсчетам намного большие, чем скудные 200 крон. Наконец, как теоретически переданные ведомствами деньги превратились в расписке в “займ”? С каких пор разведка занимает своим конфиденциальным сотрудникам деньги, а не снабжает их ими по необходимости? Кому В.И. Ленин должен был вернуть данные средства? Все это свидетельствует об одном: гипотеза Дюкова о том, что Ленину выдал средства жандарм К. Гловиньский в размере 200 крон под расписку, а также о том, что это было поручено последнему военной разведкой, - совершенно бездоказательна.
11 Разбор аргументов Дюкова, которые он представляет в качестве доказательств конфиденциальной работы В.И. Ленина на австро-венгерскую военную разведку, показал, что все эти блоки тезисов или искажены, или вынуты из исторического контекста, что меняет их существо и ключевой смысл. Когда автор предпринял попытку обвинить Ульянова в конфиденциальной работе, он встал на позиции следователя или дознавателя. Особенно это проявилось в том, что за отсутствием понятной формулировки, данной в статье, Дюков предложил в одном из своих интервью использовать именно определение, взятое им из УК РФ - статьи 275.1. Но даже если бы этого не было сделано, конфиденциальная работа Ульянова является исторической гипотезой, которую надо доказывать. В результате Дюков должен был собрать, проверить и оценить доказательства с точки зрения относимости, допустимости, достоверности, а весь пакет доказательств - на предмет достаточности для такого обвинения. К сожалению, он не сумел определить объект уголовного состава, - сформулировать, а на что же именно посягал преступник (в нашем случае - В.И Ульянов). Также абсолютно проигнорирована Дюковым была объективная сторона: в какой форме было совершено преступление, его детали и причинно-следственные связи между ними. Субъективная сторона (имелся ли умысел у Ленина к совершению преступления, а также мотив и цель) тоже осталась за гранью доказательств исследователя. Все, что мы смогли оценить, это контакты В.И. Ленина с “не теми людьми” (или вымышленные Дюковым контакты. Любопытно, что в этом Блоке доказательств автор чуть ли не вменяет в вину Ульянову то, что если и совершали, то фактически другие люди); несколько контактов В.И. Ленина с представителями правоохранительных органов Австро-Венгрии по вынужденным поводам; совершенно нормальные с точки зрения бюрократической процедуры арест и освобождение В.И. Ленина из тюрьмы (с помощью широкого общественного движения в его поддержку); недоказанная передача 200 крон В.И. Ленину якобы по указанию военной разведки. Представленные сомнительные или откровенно недостоверные аргументы не убедительными, а значит, в ход вступает презумпция невиновности. А она говорит о том, что обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность; все сомнения, которые невозможно устранить, толкуются в его пользу. В этой связи стоит сделать однозначный вывод: Дюков не то что не доказал виновность В.И. Ульянова по вопросу конфиденциальной работы на австро-венгерскую военную разведку, а скорее доказал обратное, продемонстрировав для этого весь пул доказательств. По ходу анализа статьи складывается ощущение некоторой ангажированности автора, когда под изначальную гипотезу подгоняются одни аргументы и игнорируются другие в надежде ее подтвердить. Почему так произошло? Ответ дан буквально на второй странице статьи: “Быстрое освобождение австрийскими властями русского эмигранта, немедленно после отъезда в Швейцарию шокировавшего всех публичными призывами к поражению собственного Отечества и даже его расчленению, а также похвалами в адрес «украинской» политики Австро-Венгерской империи, — не могло не вызывать небезосновательных подозрений” [8.C.107]. Дюков вводит читателя в заблуждение по поводу позиции Ленина о Первой мировой войне. Он ссылается на статью В.И. Ленина "Война и российская социал-демократия", а также на замечания его оппонентов во время выступления в Цюрихе. Но в качестве аргумента Дюковым предложена “ленинская” статья в газете австрийских социал-демократов Arbeiter Zeitung, которая была откровенно лживой (под именем Ленина издан не его текст) [39]. Об этой нечистоплотности издания известно, поскольку Ленин посылал письмо, в котором требовал исправить текст статей [20]. Вместе с тем Дюков лукавит, вещая, что Ленин желал расчленения России - к этому призыва в работе нет: читатель может ознакомиться с этой статьей и проверить данное утверждение. Равно как и нет тезиса о “поражении Отечества”. Вот что писал Ульянов: “При данном положении нельзя определить, с точки зрения международного пролетариата, поражение которой из двух групп воюющих наций было бы наименьшим злом для социализма. Но для нас, русских с.-д., не может подлежать сомнению, что с точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии…” Нетрудно заметить, что речь идет о поражении царской монархии, разрушение устоев которой создавало для народов окно в светлое будущее, будущее социализма. Если у Дюкова нет понимания разницы между Отечеством и государственными институтами, то это, увы, намекает на недальновидность его умозаключений в целом. Оппоненты В.И. Ленина на тот момент действительно были шокированы пораженческой позицией, но не по морально-нравственным причинам, а из-за стратегической опасности таких лозунгов, - слишком прямо и открыто заявлял вождь мирового пролетариата подобные идеи. Были опасения, что столь радикальная риторика отпугнет от русских социал-демократов (и не только русских) народные массы. И искажение взглядов В.И. Ленина Дюковым не случайно: это тренд последних лет в современной России, который хорошо продается и покупается (в финансовом, политическом и медийном отношениях). Теоретическое подкрепление этих взглядов доказательством сотрудничества Ульянова с австро-венгерской военной разведкой и вовсе создало бы не только фурор, но и большую популярность его автору. Однако Дюков не смог доказать установление и поддержание В.И. Лениным сотрудничества на конфиденциальной основе с представителем иностранного государства в целях оказания им содействия в деятельности, заведомо направленной против безопасности государства, в том числе - постановку задания и его исполнение. Все представленное в статье является домыслами, вычленяется из исторического контекста и имеет целью ввести в заблуждение читателя. А состава уголовного преступления или даже основательного доказательства этой исторической гипотезы нет. По крайней мере - до того момента, пока не появится исследователь, которому, в отличие от Дюкова, действительно удастся издать по этому вопросу основательный и убедительный труд.
* * * Закончить статью хочется коротким комментарием к эпиграфу в скором времени выходящей монографии А.Р. Дюкова по аналогичной теме. В нем он отметил: “Эта книга посвящается памяти выдающегося польского историка Валентины Найдус (1909 - 2004), многие десятилетия изучавшей пребывание В.И. Ульянова в Галиции. Убежден, что в этой книге нет ничего, чего бы она не знала – но есть многое, о чем она, как человек своего времени, предпочла умолчать”. У В. Найдус, убежденной коммунистки и великолепного польского историка, была масса времени, чтобы изменить оценку и интерпретацию исторических фактов, которые она приводит в своих работах. Еще с 1989 г., с момента прекращения существования Польской народной республики, историк имела возможность громко и во всеуслышание начать критику СССР и основателя первого социалистического государства - В.И. Ленина. И она была бы в этом удивительно успешна. Но В. Найдус, в отличие от ряда политических ангажированных историков, подбирающих исторические факты под уже имеющийся вывод и искажающих исторические реалии, не предала ни свою профессию, ни свои коммунистические убеждения. Это был человек совести, человек дела и профессионал самой высокой марки. Ее упоминание в таком контексте, что предлагает А.Р. Дюков в эпиграфе к своей работе, точно так же не соответствует действительности, как и все его потерпевшие крах исторические гипотезы.
Литература
[4] Дюков некорректно указывает номер статьи в интервью, называя 475.1, когда это ст. 275.1 УК РФ, а статьи с названным им номером в данном кодексе нет. [102] Там же
комментарии - 0
Мой комментарий
|
Подписка
|
