Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
25822
|
Официальные извинения
972
107537
|
Становление корпоративизма в современной России. Угрозы и возможности
239
86046
Украинский Янус между Галицией и Малороссией 28
12152
Две империи – две украинские нации (XIX в. – нач. ХХ в.)
Украинская двойственность еще в XIX веке была объектом саморефлексии украинцев и исследования «со стороны» сообразно с собственной национальной конструкцией и геополитической идентификацией – русской, польской, немецкой или австрийской. Национальное сознание – вещь хрупкая, поддающаяся влиянию иррациональных объединительных факторов [33] и наоборот – реагирующая на нано-импульсы в духе известного речения Паисия Хилендарского: «О, неразумный юроде, почто стыдишься ты назваться болгарином!», на заклинания поэта такого масштаба, как Христо Ботев (который в свое время был непопулярным, но навечно закодировал дух болгарского возрождения) или такой сакральной личности, как Васил Левски [36], разжигавший пламя борьбы за освобождение Болгарии в то время, когда настроение болгар было отнюдь не революционным. Массовые настроения болгар лучше всего обрисовал Захари Стоянов, показав, как мужчины города Панагюриште реагировали на призыв Бенковского присоединиться к Апрельскому восстанию (1876 г.): в ответ на его призыв открылись и тут же захлопнулись открывшиеся двери и ставни – тем дело и кончилось [37], но именно охрипший голос Бенковского, а не сытое мещанское примирение со статус-кво стал составной частью нашей национальной идентичности. Историческая судьба уберегла нас от болезненной дуалистичности сознания, какое характерно для современных македонцев (они, может, и не признают этого, но забыть свои болгарские корни не в состоянии, даже когда уничтожают артефакты средневековой болгарской государственности на нынешних македонских землях) и для украинцев с самого начала их возрождения в XIX веке. Украинский дуализм, с одной стороны, украинско-русский, а с другой, галицийско-малорусский [33]. Яркий пример русско-украинской двойственности - семья философа Николая Бердяева. Его брат Сергей признавал себя украинцем, в то время как Николай всегда считал себя русским [55]. И это не было спецификой конца XIX в. или постсоветских эмигрантских лет ХХ века, когда Георгий Вернадский, преподававший в г. Йель историю России с введенной им евразийской периодизацией, считал себя одновременно украинцем и русским [6]. Данный феномен – нечто естественное и для современной России: так, работающая на радио журналистка А. Оношко избрала для себя русскую идентичность, а ее сестра – украинскую, и это не порождало разногласий или комплексов: это вопрос выбора и самоощущения. Русско-украинский дуализм проявляется на литературном поле в качестве «русско-украинской интертекстуальности» [54], использующей оба языка и сохраняющей двойственную идентичность.
Украинский Янус не столько русско-украинский, сколько галицийско-малорусский Украинская идентичность формируется сейчас по образцу Галиции (западных украинских земель, которые от середины XIV в. до начала Второй мировой войны перестали быть русскими) – этноцентричной, зафиксированной на русофобии, антисемитизме и антиполонизме, до 1991 г. униатской, а ныне составляющей часть православной Украины (с УПЦ КП). Ее язык как в XIX в., так и в начале ХХ в. был заполнен полонизмами и германизмами – благодаря политике австрийского государства. Во время Первой мировой войны в австрийских концлагерях Терезин и Теперхов были уничтожены русофильски настроенные галичане-русины, именовавшие себя в XIX в. Москвофилами. Сейчас их потомки составляют меньшинство населения Западной Украины и не решаются о себе заявлять. Русины, проживающие в Закарпатье под защитой гор на не представляющей интереса периферии Украины, сохранились как народность, идентичность которых, из этнической в XIX в., трансформировалась в национальную – русинскую, этнодуалистичную (воспринимающую родственную близость с русской культурой, считающую ее самой близкой). Антисемитизм украинского этноцентричного образца нашел выражение в ХХ в. первоначально в виде еврейских погромов во время гражданской войны, когда вояки С. Петлюры – украинского социалиста и националиста - систематически занимались уничтожением еврейского населения Украины. Петлюра был убит в Париже в 1926 г., и французский суд оправдал мстителя – еврея по национальности. Сам Петлюра отрицал свою причастность к еврейским погромам, обвиняя в них большевиков [29]: точно так же сегодня президент Украины Порошенко не признает причастности армии и национальной гвардии к убийству мирных жителей Донбасса, невзирая на свидетельства даже представителей ОБСЕ о массовых захоронениях в местах дислокации киевских национальных батальонов. В этих захоронениях были обнаружены трупы замученных женщин, стариков, а также трупы, из которых изъяты внутренние органы для сбыта на черном рынке (подобно трупам жертв косовской мафии в период войны против армии Милошевича [34]). Украинская идентичность по модели Малороссии (Киев и Восточная Украина) представляла собой составную часть Российской империи и в XIX в. переживала возрождение на базе переоценки украинской культуры, родственной русской, православной (в настоящее время в большей своей части – под эгидой УПЦ МП). Ее язык – певучий украинский, модель – этнодуалистическая: в ее рамках люди себя чувствовали и русскими, и украинцами, антирусских настроений не было до грубого административного вмешательства имперских властей в царствование Александра II – после польского восстания (1863), когда украинофилы были приравнены к польским агентам, и украинская культурная деятельность была полностью запрещена (Емский указ, 1876), что не только отдалило их от русских корней, но и заставило предпочесть Киев Львову, где ими были заложены основы созидания современной украинской нации по галицийскому образцу. После распада Австро-Венгерской и Российской империй в ходе Первой мировой войны Западная Украина снова стала польской окраиной, в то время как Восточная, вместе с Новороссией, по воле Ленина, сознательного украинизатора, зажила как советский проект, к которому во время Второй мировой войны была присоединена и Галиция. Отношение к войне – Второй мировой для галицийской модели и Великой Отечественной для малороссийской - главная разграничительная грань между двумя украинскими нациями: галицийская («западенская») считает своими героями коллаборационистов С. Бандеру и Р. Шухевича, возведенных в культ, и не скрывает своих симпатий к нацизму. Восточные же украинцы, 6 млн. которых сражались в рядах Советской Армии, дошедшей до Берлина, свято чтут день 9 мая и остаются верны дуалистической украинско-русской модели малорусского образца. Этноцентричная модель по-галицийски воспроизводилась во время Второй мировой войны в виде не просто сотрудничества с нацистской Германией, но и этнических чисток поляков и евреев, которые совершали украинские националисты УПА и ОУН (сотрудничество ОУН с немецкой разведкой Абвер началось еще в конце 30-х годов ХХ в.). Жестокая расправа с евреями в Киеве и Львове, зверское показательное массовое убийство этнических поляков на Волыни (Волынская резня, 1943) не случайно сравнивают с политикой Холокоста и признаны геноцидом (в апреле 1943 г. тридцатилетний Микола Лебед, член ОУН Бандеры, предложил «очистить всю революционную территорию от польского населения»). 80 тыс. украинцев добровольно вступили в Ваффен СС, из них была сформирована дивизия «Галичина» [56, 144, 160, 162, 165]. Нациоцентричная модель галицийского образца после распада СССР стала главенствующей в новой Украине, началось переформатирование исторической памяти, фиксирование образа врага в лице России. Эта политика была точно определена Г. Касьяновым как «национализация истории». Первый ее период относится к середине XIX в., он был завершен М. Грушевским и просуществовал до конца Второй мировой войны, а второй начался в конце 80-х годов ХХ в. и продолжается до сих пор, при этом в обоих случаях создается исторический канон [15, 48]. Г. Касьянов характеризует современную украинскую историографию как «нормативную», не подверженную влиянию «силового поля» официальной историографии и следующую за политической конъюнктурой «патриотического экстаза» [18]. Вехами «национализации» истории Украины после 1991 г. и в особенности после создания по польскому образцу Института национальной памяти (2006) стали героизация УПА и ОУН (в 2008 г. президент В. Ющенко объявил Бандеру национальным героем, что было отменено при В. Януковиче) и интерпретация «голодомора» как геноцида украинской нации [49]. Украинской нации галицийского образца не удалось переломить восточных украинцев, но переформатировала сознание большой части молодежи, представители которой без зазрения совести, с улыбками сжигали заживо соотечественников за георгиевские ленточки, как это было в Одессе (2 мая 2014 г., Одесская Хатынь). Навязывание этноцентрическую модель галицийского образца породило гражданскую войну на Донбассе. Андреас Каппелер отмечает, что власти Украины допустили ошибку, когда в первую очередь после «оранжевой революции» (2004) возвели в культ Бандеру, а также Петлюру и Мазепу, которые не могут играть объединительную роль для всей мультиэтничной Украины. По мнению А. Каппелера, самым подходящим историческим героем был бы Богдан Хмельницкий – так мог бы быть расширен «узкий моно-этнонациональный подход» к мультиэтничной украинской истории [47]. Основа другого подхода к украинской истории и идентичности – получившая популярность в последнее время «транснациональная история», попытка избегнуть «национальных рамок историографии» за счет исследования транскультурных связей, а не дипломатии или интернационализма [58]. Это продолжение подхода «культурного трансфера» или «трансфера истории», который был реализован во Франции в 1980-е годы. Подобные теоретические конструкции интересны для сравнительной истории, но при наличии в национальной идентичности болезненного дуализма с исторической обремененностью (наследство двух империй – габсбургской и российской), каковым является дуализм украинский, не станут ключом к примирению и созиданию общей или хотя бы необремененной саморазрушительной враждой идентичности.
«Центральноевропейская» – «восточноевропейская» – «постсоветская» украинская идентичность Канадский историк украинского происхождения Джон-Поль Химка полагает, что современных украинских идентичностей две: «Центральноевропейская идентичность украиноязычна и доминирует на западе, постсоветская идентичность русскоязычна и почти повсеместна на Украине; сердцевиной «центральноевропейской» украинской идентичности является Галиция, а пространство «постсоветской» украинской идентичности – советская Украина в границах до 1939 г.» В Киеве Химка различает зарождение «евро-украинской» идентичности, представляемой элитой, которая имеет характер «общеукраинской» идентичности, но процесс этот не завершен [45]. В постсоветской Украине язык, однако, не является национальнообразующим фактором – таковым служит фактор политический. Второй майдан наглядно продемонстрировал наличие русскоговорящих без характерного акцента с глухим «г», но с украинским этноцентричным сознанием граждан Юго-востока – результат политики «национализации истории», начатой в первые же годы независимости Украины и форсируемой после «оранжевой революции». В то же время многие украинские граждане, сохраняющие приверженность этнодуалистической модели Малороссии, говорят по-русски с акцентом. Химка приводит примеры реконструкции «центральноевропейской» украинской идентичности после 1991 г. посредством украинской диаспоры Канады и США, представленной преимущественно выходцами из западных областей и потомками коллаборационистов из УПА и ОУН. Ученый отмечает также особую роль греко-католической церкви Украины, возрожденной в 1989 г., митрополитом которой во Львове стал украинец американского происхождения (подобно выходцам из эмигрантских кругов - ректоров Львовской духовной академии, будущего Украинского католического университета). Это характерно и для «оранжевой» власти: после 2004 г. ключевые позиции были заняты неправительственными организациями, представляющими украинскую диаспору Канады [45]. Химка выступил против героизации УПА и ОУН и канонизации роли коллаборационистов, служивших Гитлеру, в качестве «ключевой украинской идентичности», чем вызвал гнев современных украинских националистов, обвинивших его в предательстве. Химка самоидентифицируется как украинец, разговаривает в семье на украинском языке, так же воспитывает своих детей в Канаде. В 2010 г. он написал, что проиграл битву и что «быть украинцем сегодня, означает принять их [УПА] наследство» [45]. Объектом агрессивной критики украинской цензуры за инакомыслие стали даже такие симпатизирующие галицийской модели историки, как Марк фон Хаген, которого обзывали «русским империалистическим волком» [44]. Для обозначения украинизации по галицийскому образцу введен термин «галицизация» – «Galicianization» (Galitsizatsiia) [59]. «Галицийский импорт» проявляется и в символике независимой Украины, воспринявшей цвета флага и герб Украинской народной республики периода распада империи Романовых (1917). Желто-синее знамя объявлено украинскими националистами знаком преемственности Киевской Руси и запорожского казачества, что составляет часть национальной мифологии, разработанной польскими хронистами и их наследником – М. Грушевским - и представляющей Киевскую Русь государством украинским, а Россию – татарским. Этот флаг впервые появился в австро-венгерском Львове (1848), а в Донбассе ненадолго был утвержден украинскими националистами (1918), принявшими сторону Германии в Первой мировой войне и разрушившими Донецко-Криворожскую республику [59]. С. Плохий различает две «восточно-европейские идентичности»: Украина и Малороссия, используя и понятие «Казацкая нация» [53]. В отношении постсоветского периода Украины он отмечает тенденцию «ориентирования национальной культуры на Запад и подчеркивания ее отличия от русской культуры и традиции». Однако Плохий представляет современную русскую национальную идею элементарно: как «чисто антизападную ориентировку» и проявление панрусизма [52]. Марк фон Хаген в статье «Есть ли у Украины история?» не заострял внимания только на «центрально-европейской» или только «восточно-европейской» идентичности Украины: для него украинцы - «часть большой дилеммы для Восточной и Центральной Европы». Он утверждает, что у Украины будет история, только если она порвет с Россией, отказавшись от своего советского прошлого, и допускает возможность торжества «догмы интегрального национализма» в качестве «триумфа украинской нации» [43]. Фон Хаген признает двойственность украинской идентичности только в отношении прошлого, хотя это является фактором и в настоящем. А. Миллер также отдает предпочтение понятию «восточнославянская идентичность», которая пребывала в процессе формирования «по разным сценариям» [50] в XVII и XIX веках. Другие понятия, фиксирующие дуализм украинской идентичности, сводятся к разделению на «коммунистов» и «националистов» (в какой-то мере это повторение типологии Джона-Поля Химки). Украинские коммунисты – часть «искусственной советской культуры», а ключевое значение для национального строительства имеет партнерство с США. Цитируется мнение Зб. Бжезинского (1996) о том, что гарант Украины – это США, и что она «не будет интегрироваться в Российскую империю» [42]. Бжезинский отводит Украине роль ограничителя русского влияния, гаранта безопасности Польши, Румынии и даже Турции [41]. Украинское государство в силу своей территориальной обширности по европейским нормам выступает ключевым звеном в проекте «Восточное партнерство», создающем «санитарный кордон» из бывших советских республик между Россией и Евросоюзом. Бжезинский, не скрывая стратегических интересов США на Украине, определяет геополитическую идентичность Украины как единую и «центрально-европейскую». Взгляд на Украину, как на антироссийский геополитический барьер, далеко не нов: еще в начале ХХ в. Петлюра пропагандировал тезис о русской угрозе Европе и о том, что миссия украинского государства - «окончательный и бесповоротный раздел» России [29]. Петлюра поставил украинской эмиграции цель разрушения России. В отношении Польши он был категоричен: «поляки – неважные колонизаторы», и весной 1920 г. был склонен к сотрудничеству в борьбе против «исторического и вечного общего врага» – «Московщины с ее больной культурой с большими контрастами» [29]. Польша не менее заинтересована в подобном сотрудничестве и после 1991 г. расширила контакты с Украиной в качестве посредника в ее связях с ЕС и НАТО. По словам Марка фон Хагена, бывшие польские президенты Л. Валенса и А. Квасневский «соревновались в старании быть адвокатами Украины по ее присоединению к ЕС и НАТО». Польские университеты активно ведут «украинские исследования», массово переводятся произведения украинских авторов, взгляды которых по национальному вопросу затем становятся объектом публичных дискуссии [44], – эта последовательная политическая линия проводится в Польше с 1991 г., в отличие от России, которая пренебрегала участием в украинском культурном пространстве, а еще меньше популяризировала его у себя дома. Чаще всего украинская двойственность объясняется повторением исторического нарратива украинских националистов XIX в., по которому «украинский дихотомичный характер» - результат «столкновения нации и империи». Последователи этой версии рассматривают украинцев как единую нацию, которой по ошибке свойственна «региональная малорусская идентичность», сочетаемая с «имперской русской идентичностью»; Россия же не имеет ничего общего с Русью, с Киевом, а отсюда – и с украинцами [57] (что является повторением тезиса польской пропаганды с начала XVI в. до наших дней). Исследователи, считающие связь между Киевской Русью и Россией условной, применяют в отношении средневекового русского государства понятие «средневековое восточнославянское государство», а этническую идентичность Руси полагают «неопределимой» [51, 53].
Две империи – две украинские нации (XIX век) Под влиянием европейского романтизма XIX в. превратился в «инкубатор» национализма. В России зарождение русской национальной идеи связано с Отечественной войной 1812 г., когда все слои общества включились в оборонительную, а затем – в победоносную кампанию. После 1812 г. государство начало политику создания национальной общности при соблюдении имперского принципа (каждый православный считался русским вне зависимости от этнических корней), но с прибавлением: русский – значит европеец по принадлежности к русской культуре и языку, созданному Пушкиным. Аристократы овладевали письмом на русском языке наряду с французским (позднее всего русский язык был внедрен в документацию министерства иностранных дел при Александре ІII; до того времени ведущим языком был французский). В царствование Николая I не только была опубликована серия трудов по истории русского государства Н. Карамзина, но и всячески поощрялось и финансировалось создание монументальной скульптуры и живописи на русскую историческую тематику. Разумеется, не обходилось и без крайних проявлений чиновничьего бюрократизма в духе уваровской триады (православие–самодержавие–народность), что было неизбежно для имперского организма, но общая тенденция покровительства исследованию и обсуждению вопросов русской истории и культуры способствовала созданию надежного климата для европейской культурной идентичности русской нации. Отечественная война 1812 г., воспетая М. Лермонтовым («Бородино»), Л. Толстым («Война и мир»), П. Чайковским (Увертюра 1812 год) стала неотъемлемой частью души русской нации на все времена. В XIX в. формировалась и украинская нация с двумя лицами Януса – малорусского (этнодуалистичного в пределах Российской империи) и галицийского (этноцентричного – в пределах Габсбургской империи). Две империи – две украинские нации, культурный дуализм и несовместимость которых является неоспоримым фактом и в наши дни.
Романтическое украинофильство в России: украинцы, малороссы или южные русские Первая половина XIX в. воспринимается как романтический период формирования украинской нации в рамках Российской империи. Интерес к украинскому языку и культуре зародился в славистических кругах и первоначально не имел политического характера. Постепенное возрождение, а затем и политическое оформление народа в нацию объясняется исследованиями в области этнографии и фольклора, которые пролили свет на наличие украинцев в Российской империи. Важную роль в национально-образовательном процессе украинцев сыграло издание сборников песен и поговорок, а затем и поиски специфической, эмансипированной от русских исторических описаний исторической трактовки прошлого. Не меньшее, если не более сильное влияние оказало на будущих украинцев русское и польское революционное движение. Без русских демократов и социалистов, или народников, украинская нация не возродилась бы так бурно в XIX в., чтобы быть завершенной проводимой большевиками политикой коренизации в УССР в 1920-е годы. Демократ В. Белинский (подобно Пушкину во время польского восстания 1831 г.) занял проимперскую позицию, характеризующуюся отрицанием сепаратизма, в то время как А. Герцен (либеральный западник, основоположник русского социализма), М. Бакунин (военный революционер-практик, анархист) и их последователи из среды русской демократической интеллигенции выступили в поддержку стремления к культурной и политической автономии не только поляков, но и украинцев (правда, тогда еще в рамках славянской федерации). Идеологами украинофильства в XIX в., создателями двух противоположных точек зрения на украинскую нацию были М. Драгоманов и М. Грушевский – демократы, социалисты, пользующиеся поддержкой русских демократических и социалистических кругов (а Грушевский – даже большевистских и советских). Причиной этого были наличие общего врага – самодержавия - и вера в победу мировой революции социалистов, а также свойственный демократам идеализм по поводу создания мира без национальной, религиозной, социальной и любой другой ненависти. Если Драгоманов продолжал оставаться демократом и потому скорее космополитом, нежели патриотом, то Грушевский эволюционировал из социалиста в украинского националиста.
«Малороссия» vs «Украина»: борьба за украинские национальные понятия Политическое проектирование украинской нации и борьба за термины, которые должны ее обслуживать, впервые проявились в деятельности просветительского Кирилло-Мефодиевского братства (общества) в 1847 году [22]. Устав братства проникнут либерально-демократическими идеалами создания славянской федерации, которые вынашивала часть русской интеллигенции, под сильное влияние которой попали и украинофилы (Н. Костомаров, П. Кулиш, Т. Шевченко и др.), не обошлось и без влияния польских революционных идей и лексики. Политическую цель братства составляло «духовное и политическое объединение славян в христианскую федерацию». Иными словами – каждый славянский народ должен был иметь «свою Речь Посполитую» (республику) с культурной и общественной автономией. Сознательно предвиделось создание христианской, а не православной федерации в силу конфессиональных различий не столько между поляками и русскими, сколько между православными малороссами в России и униатами русинами в Галиции (принадлежавшей Австрии с конца XVIII в. – после разделов Польши при Екатерине II). Демократический элемент Устава, касающийся положения о «всеобщем равенстве и свободе, никакие различия сословий», был отголоском весны народов Европы (1848); это было звено общеевропейской тенденции XIX века. Русский эмигрант, историк Н.И. Ульянов предложил версию масонской преемственности политических идей о создании федерации: Кирилло-Мефодиевское братство унаследовало программу масонов-декабристов Киевской ложи (1818), именовавшуюся «Соединенные славяне» и составленную под сильным польским влиянием. Декабристу К. Рылееву принадлежат поэмы, провозглашавшие культ казачества и положившие начало его мифологизации [38]. Устав положил начало борьбе терминов, которая сохранилась в определениях украинской нации до наших дней. Кирилло-Мефодиевское братство стало инициатором политики обезличивания понятий «Малороссия», «малоросс», замены последнего термином «украинец», который до конца XIX в. не был популярен ни в России, ни даже в Галиции, где славянское население называло себя русинами и только часть интеллигенции, полонизированной по причине векового сожительства и подчинения польской шляхте, постепенно пришла к открытию, что она украинская. Другая часть русинской интеллигенции идентифицировала для себя понятия «Русь» и «Россия». Если в России борьба за определение национальности велась между сторонниками терминов «малоросс» и теми, кто отстаивал понятие «украинец», то в Галиции (Австрия) противопоставлялись «русин» и «украинец» и победа благодаря автрийским и немецким властям осталась за украинскими националистами. Понятийный аппарат, сложившийся в процессе украинской истории, сыграл базисную роль в форматировании национального сознания, поскольку истина, что технология формирования нации зависит от образования, орфографии, языка и названия, была известна украинофилам. На протяжении всего XIX в. Они методически переосмысливали значение понятия «Украина», которое из «окраины» (российской, польской или австрийской) превратилось в понятие национального значения (национальное сознание иррационально, оно оперирует не рациональными дефинициями, а символами - образами). В Уставе Кирилло-Мефодиевского братства сознательно не упоминались термины «Малороссия» и «малороссы» (из-за России) и «русины» (из-за Галиции и памяти о Галичском княжестве, которое оказалось оторванным от Киевской Руси в результате татаро-монгольского нашествия и просуществовало после этого полтора века до присоединения к Польше и последовавшего за этим провозглашения Унии): в нем говорится об «украинцах» или «южнороcсах». Оценка А.Миллером Кирилло-Мефодиевского братства как начала «культурной трансформации украинофильства в националистическую идеологию» [50] была бы верна, если бы все публикации «братьев» придерживались Устава. Но Н. И. Костомаров и П. А. Кулиш скорее представляли украинофильскую, а не националистическую точку зрения. Вне Устава, в личной корреспонденции, как и в своих публикациях, члены Кирилло-Мефодиевского братства использовали термин «Малороссия», поскольку понятие «Украина» до конца XIX в. носило книжный характер и имело ограниченное влияние. Т. Шевченко (более национальная святыня, нежели поэтический талант) на допросе по поводу его участия в братстве, говоря об аудитории для своих стихотворений, употреблял термин «малороссияне», ни разу не упомянув слова «украинцы» [12]. П. Кулиш не обезличивал понятие «Малороссия», как это делали украинские националисты, но пользовался им в качестве собирательного образа малорусского сознания (как синонима украинского, которое стремится перерасти великорусское). В то же время он признавал непопулярность украинофильства в Малороссии и питал надежду на молодое поколение, увлеченное демократическими идеями. Упоминая Галицию, П. А. Кулиш называл ее «Галицкая Русь», а не «Галицкая Украина» [30], себя считал малороссиянином, что для него было синонимом понятия «украинец», о галичанах отзывался нелестно: «хотя он и галичанин, но честный человек, что между галичанами весьма редко» [30]. Частично национальная эмансипация украинофилов посредством борьбы терминов имела целью обезличить русских (национальная идентичность времен империи, мог употребляться термин «россиянин», введенный Ф. Прокоповичем при Петре I или «русско-подданный», который был популярен в XIX веке, но при этом имелся в виду православный подданный, без указания на этническое происхождение), или же «великороссиянин» (характеристика народная, не национальная) и «москаль» [16]. Особенностью украинофильской политической теории будущего, отраженной в Уставе Кирилло-Мефодиевского братства, был комплекс жертвы в сочетании с чувством мессианства [16]. Украина представлялась жертвой, растерзанной Польшей и Россией. В ХХ веке образ жертвы сохранился, но речь шла уже о Германии и СССР, а после 1991 г. и в особенности после второго майдана (2013) – о США и России. М. Грушевский в комплексе жертвы дошел до того, что обвинил в еврейских погромах поляков и не допускал участия в них украинцев [7]. Железная логика: во всем плохом виноваты Польша, Россия или Германия. Чувством мессианства украинцев, считавших себя носителями свободы народам Российской империи, ее избавителями от гнета самодержавия, были пронизаны все украинские исторические описания XIX – начала ХХ вв. Грушевский был убежден, что «прогрессивная украинская интеллигенция освободит Россию от бюрократического абсолютизма и централизма» [9]. В декабре 1991 г., после того как Ельцин, Кравчук и Шушкевич в Беловежской пуще объявили о денонсации СССР, стало утверждаться положение о ключевой роли украинского президента в освобождении советских народов от власти СССР, а на майданах – более слабо на «оранжевом» (2004) и безапелляционно на втором (2013–2014) Украина объявлялась «освободителем» русского народа от «путинизации». Когда М. Ходорковский приехал на майдан после свержения В. Януковича, толпа не случайно встретила его возгласами: «Россия, вставай!» В мирной фазе майдана был полпулярен лозунг: «Мы любим русских, но не любим Путина», – так в XIX в. господствовали заявления о любви к великороссам и ненависти к царскому самодержавию. Данная «освободительная» проекция, как часть украинской национальной мифологии, была заложена еще в XIX в. противопоставлением вольнолюбивого казацкого духа якобы рабскому крепостному менталитету русских. Разумеется, существование русских казаков (в частности, на Дону), не имевших ничего общего с запорожскими, не комментируется украинскими идеологами, поскольку для них важен не исторический факт, а миф о запорожцах как одна из точек опоры эмансипированной украинской истории. Не обращается внимания и на то, что в Галиции никогда не было казаков, и этот факт не помеха для творцов национальной украинской мифологии именно потому, что сама нация живет не в реальном, а в мифологическом времени. Поэтому попытка развенчивания национального мифа рациональными аргументами – трата времени и сил: миф может быть побежден только мифом.
«Южнорусская» vs «северно-русская» идентичность
Украинофил Н. Костомаров предлагал строить украинскую национальную идентификацию на противопоставлении «южного» и «северного» русского народа, при этом украинский, по его мнению, представляет собой южнорусскую идентичность. Костомаров не избегал употребления термина «малорусский», он отождествлял его с понятием «южно-русский», а «великорусский» – с «северно-русским». Южнорусское начало он считал федеративным, а северно-русское – самодержавным [20]. Понятия «Украина», «Малороссия», «Гетманщина» он считал архаизмом XVIII в., а термин «южнорусcы» («южнороссы») - книжным новшеством XIX века. Индивидуализм и стремление к личной свободе южноруссов противопоставляются им коллективизму и общинности северноруссов. Федерализм и демократизм южноруссов, так называемая южнорусская «громада» – «миру» (общине) северноруссов [19]. Русский либерал, публицист журнала «Вестник Европы» А. Пыпин был единодушен с Н. Костомаровым, совмещал «южнорусский» культурный тип с «юго-западно-русским», сформировавшимся под влиянием казачества в «патриархально-демократическом духе»; как славист он обнаружил в формировании «южнорусского сознания» черты «славянского возрождения» [33]. Не случайно либеральный круг «Вестника Европы» подкреплял украинофилов и стимулировал ознакомление с украинской/малорусской культурой. Михаил Драгоманов, имевший привычку всех критиковать, отзывался о «Вестнике» положительно с точки зрения малорусского патриотизма. К идеологизации малоруссов («идеализм и твердость») по сравнению с великоруссами («утилитаризм и распущенность») подключился и И. Тургенев, чрезвычайно уважаемый украинофилами за теплый отзыв об украинской культуре и народности. На его похоронах Драгоманов возложил венок с надписью «От украинской печати» [27]. Костомаров выразил мнение и об украинском православии, назвав его «гораздо духовнее, жизненнее и внутренне сильнее» [21] северно-русского, которое сводится якобы только к обрядности. Велись поиски «истинно» православных: во многих отношениях русские и украинцы были неотличимы, а нужно было создавать новую нацию, к тому же и религия у них была общей, поэтому следовало отделять «истинно» верующих южнорусcов, от «формалистов» великороссов. Эту особенность – «истинность» – украинского православия по сравнению с русским после Н. Костомарова взяли на вооружение украинофилы и украинские националисты. После 1990 г. вопрос был решен отделением УПЦ Киевского патриархата от УПЦ Московского патриархата [39], что было шагом к политической независимости, а сейчас создает большие проблемы для украинских прихожан и не способствует примирению двух украинских наций. Костомаров не представлял себе пребывания малороссов (южнорусcов) и великороссов (северорусcов) в отдельных государствах, несмотря на различия между ними, и не отрицал их родства [21], как это делают украинские националисты вслед за Грушевским. Сходную с костомаровской позицию занимали академический круг общественных деятелей при журнале «Киевская старина» (1882–1906), в лексике которых понятия «Малороссия» и «Южная Россия» синонимичны, а названия «малорусский народ» и «украинский народ» используются равноценно. Официальная академическая русская позиция, изложенная в энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, также рассматривает южноруссов (или малоруссов) отдельной народностью, которая, однако, является составной частью трех русских народностей (вместе с белорусами и великороссами). Галиция с Волынью причисляется к «Малой Руси» [2]. Ю. Венелин, русин с малорусской идентичностью, также разделял мнение о разграничении «южнорусской» и «севернорусской» народностей. Венелин рассматривал понятия «русин», «русак», «русский» и «россиянин» как синонимы. Особое внимание он уделял спорам между «южанами» и «северянами» по поводу их «русизма» (россизма), которые ведутся в простонародье, где люди делятся на «бритоголовых усачей» (южане) и «бородачей» (северяне). Однако он упоминает и о «третьем русском племени, восточном или волжском», которым он считает «болгар» из-за их языка – «наречия, на котором молится вся Россия» [4]. Интерес Венелина к нам, болгарам, вызван не славистскими и академическими побуждениями, а его инициативой поисков русских корней вне России, что объясняется тем, что по происхождению он русин. Венелин занимался поисками русских, а нашел болгар. Любопытно, что он признает свой вывод по поводу идентифицирования болгар с «третьим русским племенем» намного позднее издания труда «Древние и нынешние болгары» (1829), в котором болгары определены просто как славяне [3. C. 1], – в рецензии, опубликованной спустя 17 лет (1847).
«Космополитизм» и «европеизм» vs «национализм»: украинофильство Драгоманова М. Драгоманов развивал взгляды Н. Костомарова, с которым его связывала принадлежность к романтически настроенному украинофильству. Демократ по духу, Драгоманов отмежевывался от украинских националистов из-за их агрессивной риторики по адресу русских и поляков. Просветитель украинофильского толка сосредоточивал внимание на изучении и популяризации украинской словесности и фольклора – на «политической истории украинского народа, рассказанной им самим» [13]. Представление Драгоманова об украинском национальном сознании было дуалистично (украинско-русское) и демократично. Он был убежден, что украинское национальное сознание в Галиции может быть сформировано только при воздействии демократических идей русской литературы [13]. Как и Костомаров, Драгоманов отвергал идею создания национального государства за счет «европеизма» и «космополитизма», «общечеловеческого начала в культуре» и преобладание «социального» над «поверхностным национализмом» [13]. Он критиковал и украинофилов, называл их «культурниками», которые изолируются от «новоевропейской культуры» и ищут поддержку церкви (сам он был атеистом). Космополитический демократизм Драгоманова не устраивал ни русские власти (они обвинили его в сепаратизме, так как он якобы желал присоединения Малороссии к Польше, и вынудили покинуть Россию), ни националистов, ни радикалов. Украинские националисты считали его «русификатором» и «заграничным агентом русского правительства». Драгоманов называл свою работу «литературно-политической», а себя – «социалистом по идеалам» и федералистом. Интересно, что при развитии социалистических идей он сознательно пользовался украинским языком, а либеральные взгляды и идеи федерализма излагал по-русски – в зависимости от аудитории. Политическое кредо Герцена восхищало Драгоманова, исповедующего демократизм, но позицию по национальному вопросу он критиковал и называл Герцена «московским славянофилом» и «великоруссофилом». Но в основном идеал у них был общий: «социально-демократическое федеративное всеславянство» [5]. Драгоманов обвинял русских социалистов в «якобинском централизме» [1] за их выпады в адрес украинской нации. В русском либеральном лагере самым близким по взглядам на украинский вопрос, по признанию Драгоманова, был А. Пыпин.
Украинский национализм: Михайло Грушевский и Иван Лысяк-Рудницкий Грушевский как идеолог украинского национализма был главным оппонентом М. Драгоманова, которого обвинял в «культурничестве». Грушевский расширял федерализм украинофилов идеей о «национально-территориальной автономии» [11]. Польская версия, по которой русские (московцы) присвоили название «Русь», отобрав его у исконных наследников – украинцев (настоящих русских), была подробно интерпретирована М. Грушевским и популярна и в наши дни. Он унаследовал и продолжал развивать линию обезличивания понятия «Малороссия» и его замены понятием «Украина» [10]. По Грушевскому, украинская территория простирается от Карпат до Кавказа, и в этих рамках он видит будущую национально-территориальную автономию, отрицая многонациональность этих географических широт и объявляя их «этнически украинскими» [8]. Налицо этноцентричный подход. Иван Лысяк-Рудницкий – украинский историк, эмигрант, завершил конструкцию украинского национализма Грушевского, причем он воспринимал употребление понятия «Малороссия» как русификацию (малоруcсизацию), а УССР называл нео-Малороссией [24]. Он настаивал на несовместимости России и Украины: мол, первая является евразийской (наследницей «мира евразийских кочевников), а вторая европейской (преемницей «византийской культурной традиции»). Лысяк-Рудницкий использует термин «протоукраинцы», подчеркивая их автохтонность в отличие от русских – пришельцев с кочевнических степей. Он воспроизводит тему украденного этнонима не так элементарно, как М. Грушевский, а определяя Киевскую Русь как государство «восточно-европейское», а не русское, что было воспринято современной нерусской историографией об Украине. Во избежание употребления понятия «Русь» он называет Киевскую Русь «Киевской федерацией», или «объединенным Киевским княжеством»; более того, он использует понятие «Русь-Украина», считая нормальным «применение современного национального понятия, „Украина” к прежним эпохам,… когда термин не существовал» [24]. Лысяк-Рудницкий не признавал наличия двух украинских наций: по его концепции, галицийская нация победила малорусскую. Русинов он называл «галицийскими украинцами», а их москвофильство объяснял русским «очарованием» и «сиянием» [24]. Эмансипация украинской нации не могла обойтись без предложенной украинскими народниками в XIX в. периодизации истории, а именно: княжеский литовско-польский, казацкий периоды и период национального возрождения. Лысяк-Рудницкий не скрывал уязвимости «казацкого периода», поскольку казаки имелись и в России, и в Польше, уязвим был и княжеский период. Поэтому, чтобы придать большую убедительность европейской принадлежности Украины, он предпочел иное деление: на Античность, Средневековье и Новое время, которое не отменяло необходимости во внутренней периодизации, присущей каждому европейскому государству. Лысяк-Рудницкий предложил для XIX в. периоды народничества (1840–1880) и модернизма (1880–1914), что по сути означало соблюдение русской историографии.
Фадей Рыльский: трансформация сознания польского шляхтича в украинского народника На фоне формирования украинскими националистами отрицательного образа украинской идентичности (неизменный враг – Россия, а Польша и Германия – по ситуации) Фадей Рыльский служит удивительным примером человека, сформулировавшего положительный образ украинской идентичности на Правобережье (причем не только в теории, а образом жизни со всеми вытекающими последствиями). Превращение польского шляхтича в украинского народника было нередким в 1860-е годы, когда молодая интеллигенция Правобережья испытывала воспламеняющее влияние революционных идей русских и польских народников (так образовывался сплав демократических идей и романтических порывов национального возрождения). Народничество (идейное течение, включающее социалистов и демократов без различия по национальной принадлежности и вероисповеданию) воспринималось многими современниками Ф. Рыльского как «освободительная эпоха»: с одной стороны, освобождения от самодержавия, а с другой – избавления от имперских национальных рамок – русских или польских. Народники 60-х годов составляли часть украинофильских кругов, которые считали их «глубоко искренними и идеально честными» [35]. Рыльский, подобно многим его сокурсникам по историко-филологическому факультету Киевского университета, хотя по происхождению был польским шляхтичем, сблизился со студентами малороссами и стал членом украинской громады, что определило его «духовное перерождение» из поляка в украинского народника. Узнав об этом, его отец был потрясен («холопскими идеями и чувствами сына»), надеялся, что этот очередной бунт детей против отцов пройдет и даже решил перевести его в Санкт-Петербургский университет, но вскоре отказался от этого намерения, так как столичная университетская молодежь – с 1860-х годов и до конца XIX в. – сочувствовала украинскому возрождению. В 1860-е годы в Санкт-Петербурге украинофилы («холопоманы») создали свой печатный орган – журнал «Основа», в котором печатался и Рыльский [35]. После подавления польского восстания (1863) его ожидала высылка в Казань, но все обошлось. После возврата к национальным украинским корням (в его представлении польское дворянство с правого берега Днепра «есть не что иное, как ополочившиеся украинцы» [35]) Рыльский не отказался от просветительской миссии. Он жил, как настоящий народник: был католиком и в то же время состоял попечителем православной сельской школы, в которой наравне со священником преподавал закон божий. Местные представители польской шляхты строчили на него доносы, обвиняя его в женитьбе на крестьянке и в том, что он «слишком хорошо живет с крестьянами», которых поддерживает в поземельных исках против шляхты. Народническое поведение Рыльского, доказавшего, что католики и православные одной нации могут жить в мире и согласии, стало образцом положительной национальной идентичности (которая находит объединительные силы в поисках врага, а принимает существующие различия как данность, способствующую обогащению). Первопричиной столь благородного просветительского порыва Фадея посвятить себя делу национального возрождения послужила уникальная судьба его прадеда Ромуальда. Семейное предание о событиях Колиивщины – резни польского населения Правого берега Днепра казаками–гайдамаками (1768) - оказало сильное влияние на формирование личности Рыльского в XIX веке. Прадед Фадея по имени Ромуальд был учеником гимназии г. Умань, когда в город вторглись казацко-гайдамакские орды. Перед тем как приступить к массовой казни поляков и евреев, гайдамаки привязали к столбу и 14-летнего Ромуальда. Перед началом расстрела он запел малорусский народный псалом «Пресвятая Диво, мати руського краю». Голос у него был звучный, натренированный на литургических песнопениях в униатской церкви Умани. Это тронуло атамана, и он всем обреченным на смерть даровал жизнь. Затем последовало подавление восстания русскими войсками и проявления повседневной жестокости враждующих поляков и казаков, а также религиозной нетерпимости, жертвой которой Ромуальд не стал благодаря свободному знанию русского языка.[34]. История Рыльского - один из примеров развенчания «казацкого мифа» украинской национальной идеи, опоэтизированного К. Рылеевым и Т. Шевченко, сакрализированного в картинной прозе Н. Гоголя и в итоге – в историографических трудах М. Грушевского. П. Кулиш – соратник (хотя и не всегда единомышленник) Н. Костомарова по Кирилло-Мефодиевскому братству, был одним из немногих украинофилов, которые создавали адекватный (не приукрашенный) образ казачества, основываясь на исторических документах. Кулиш разграничивает великорусских и малорусских казаков, но обоим типам дает обобщенное название «украинских пиратов», которые исповедуют христианство напоказ, а ведут себя как «темные язычники»; по этой причине Кулиш называет их «религиантами» [23]. Ему также принадлежит применение термина «башибузук» [30]. Колиивщина (Резня, 1768) – лишь одно из потверждений неоднозначности казацких нравов, что не мешает живучести «казацкого мифа».
Третье лицо украинского Януса: русины Если порождением XIX в. были две украинские нации (малорусская по модели Драгоманова и галицийская – по этноцентричной модели Грушевского), которые в ХХ в. были обречены оказаться в одном государстве и сожительствовать как одна политическая нация до второго майдана 2013 г., то ХХ г. дал жизнь третьей украинской нации – русинской, причем не как региональной, а именно как национальной идентичности. Этот процесс продолжается до сих пор, и в этом смысле красивое наименование «славянская Атлантида» [40], которое дал русинской нации К. Шевченко, неточен: скорее, этой новой нации подошло бы название «славянская Аврора», поскольку ее звезда официально взошла 7 марта 2007 г., когда Закарпатская областная рада легитимировала национальность «русины» [40]. Джон-Поль Химка признал существование «локальной русинской идентичности» [46] в Карпатах, но она могла быть определена как локальная только в XIX – начале ХХ вв. Сейчас русины имеют свою диаспору (отдельную от украинской, численностью 740 тыс.) в Канаде и США (640 тыс.), к этому следует прибавить Чехию, Словакию, Венгрию – все они в конце ХХ в. [40] отстаивали понятие «русин» как национальную, а не региональную идентичность. Ее центром являются Карпаты, но фактически русинская нация есть наследник русинов Галиции XIX в. – той их части, которая считала себя москвофильской и культурно ориентированной на Россию. Галичане называли себя не украинцами, а русинами. Русинская нация - естественная реакциая на политику украинских националистов галицийского образца второй половины XIX в. – до конца Первой мировой войны. Галицийская модель была образована в XIX в. на основе русофобской, антипольской и антиеврейской идентичности, причем после этнических чисток в отношении польского и еврейского населения Галиции (1941 – 1943) доминирующей стала русофобия, а Россия стала определяться как враг номер один. Русины, как потомки населения Галицко-Волынского княжества, уцелевшего и просуществовавшего полтора века после татарского нашествия, но затем подчиненного Польшей и вынужденного частично принять греко-католическую веру, в XIX в. стали осознавать себя отличающейся от русской, но родственной с ней народностью, в течение всего ХХ в. испытывающей глубокое русофильское чувство любви к своей «исторической родине» [40]. Русинская нация была также реакцией на полонизаторскую образовательную политику, проводимую в Галиции, которую продолжила Австрия, а затем и Австро-Венгрия. После Польского восстания (1863) многие польские революционеры бежали из России в Галицию и стали работать там преимущественно преподавателями. Один из них, Паулин Стахурский-Свеницкий, ратовал за «казацкую республиканскую Украину» и ввел понятие «украинец» вместо «малоросс» или «русин» – это был очередной этап борьбы национальных понятий [25]. Свеницкий был назначен галицийскими властями учителем малорусского языка в академическую гимназию Львова [26]. В Галиции вводится написание «украино-русьский» или «украино-руский» (ради отличия от написания «русский», – так ведут себя и нынешние македонцы, которые на письме избегают написания «ъ», но не имеют возможности забыть его произносить; подобная технология конструирования различия стара и эффективна. Польские преподаватели Львовского университета поощряли украинскую национальную версию отрыва от русского культурного пространства и препятствовали попыткам русинов издать свою грамматику, близкую к русскому (великорусскому) языку. При этом они редко допускали малороссов в свою среду, и эта политическая линия проходит через весь XIX век. Русская политика в отношении русинов была противоположна польской: она заключалась в частичной поддержке, которая из-за непоследовательности не имела эффекта. В царствование Александра II (1876) Россия финансировала русофильский печатный орган русинов Галиции «Слово», но субсидирование продолжалось до сентября 1880 г., когда было прекращено министром внутренних дел М. Лорис-Меликовым [50]. В 1901 г. Львовское научное общество им. Т. Шевченко обратилось к австрийским властям с петицией об учреждении Малорусского университета[1]. Профессора называли себя «представителями малорусской науки» и жаловались на то, что Львовский университет носит польский отпечаток и что в нем редко допускаются лекции на малорусском языке [28]. Русины назначались преподавателями в университет только при условии соответствия «gente Ruthenus, natione Polonus»; если же нужно было при назначении сделать выбор между поляком и русином, то выбор без учета научного потенциала падал на первого. Серьезное внимание уделялось проблеме языка: так, декан философского факультета Львовского университета лишил слова проф. М. Грушевского на академическом собрании за то, что вон говорил не по-польски, а по-украински [14]. В начале ХХ в. понятия «малороссы», «украинцы» и «русины» уже употреблялись в Галиции как полноценные синонимы. В некоторых текстах украинские националисты наряду с названием Малорусский университет применяли и название Русино-украинский университет. Полонизированных русинов называли «твердыми», к ним относились как к национальным предателям, которые «рабски отреклись от своих украинских прав». В то же время украинские националисты в Галиции не признавали русинской идентичности и с презрением повторяли издевательское выражение поляков: «вчерашний поляк – сегодняшний русин» [15]. Для сравнения: в Словакии русины выдвинули лозунг: «Быть русином – не позор, а честь!» (2009), а во время переписи населения (2001) цитировали русинского народного просветителя XIX в. А. Духновича. В современной Украине возрождение русинской нации воспринимается болезненно, современные украинцы с не меньшим высокомерием, чем поляки заявляют, что «карпатские русины – не национальность и не национальное меньшинство и даже не этническая группа, – это профессия», под которой подразумевается «пятая колонна Кремля» [40]. К «пятой колонне» следует отнести и американского сенатора Дж. Маккейна, который по настоянию русинской диаспоры США убедил в 2007 г. президента Украины В. Ющенко не препятствовать провозглашению в Закарпатье национальности «русины». Маккейн лишь выполнял роль посредника, но же намериканский интерес к этой молодой нации не случаен: им было важно знать, будет ли она дуалистической, признающей исторические связи с Россией и занимающей русофильскую позицию в сочетании с собственной русинской, идентификацией, или же, наоборот, при равнодушии русских властей сформируется в еще одну восточно-славянскую русофобскую нацию. Возрождение русинов иррационально и в стиле мифологической направленности национального сознания. Битва национальных понятий проходит с переменным успехом: попытка замены «малорусского» «украинским» провалилась, как и элиминирование «русинского» в силу краткосрочности политического воздействия с точки зрения исторической вечности, в то время как культурные ростки национальных архетипов могут воскресать от одного образа, слова, песни – и пробуждать целые общности.
Заключение: многоликий украинский Янус Рациональные факторы, способствовавшие образованию двух украинских наций в двух империях (Австро-Венгерской и Российской) в ХІХ в.: – демократический радикализм польской, русской и украинской интеллигенции; ставлю его на первое место, потому что без поддержки польских и большинства русских демократов и социалистов, вплоть до большевиков, украинофилы XIX в. обоих течений (этнодуалистического толка, во главе с Драгомановым, и этноцентричного толка, во главе с Грушевским), не смогли бы развернуть свою деятельность и остались бы в сфере кружкового обсуждения; – недальновидная политика русских властей после подавления польского восстания (1863), подвергшим репрессиям культурную жизнь украинской нации, что оттолкнуло ее от России в сторону Галиции, которая в силу либерализма политической жизни в Австрии сыграла роль лаборатории украинского национализма по созданию модели галицийского образца; – славистский интерес к фольклору славянских народностей в рамках трех империй (Российской, Габсбургской и Османской); – геополитическая тектоника Первой мировой войны, которая катализировала украинский национально-образовательный процесс превращения просветительского проекта по созданию федеративной автономии в политический проект по созданию национального суверенитета. Иррациональные факторы формирования украинского дуализма находятся в сфере национальной мифологии: – «казацкий» миф, монополизировавший «казацкую» идентичность (создатели и приверженцы которого забывают о существовании казаков в Польше и России), а также идеализация свободолюбия казацких старшин (упускающая из виду разбойнический характер их действий); – миф об «истинном» преемнике древней Руси: при этноцентричной галицийской идентичности «истинными» русами являются украинцы, в то время как русские/россияне, или москали, – татары, финны и отчасти славяне, но не русы; при этнодуалистической малорусской идентичности «Русь» заключает в себе общую историю трех самостоятельных наций: русской, малорусской и белорусской; этой позиции придерживаются и русины (третья, более молодая нация), в то время как русские до 1917 г. придерживались имперского нарратива: Киевская Русь – Москва – Петербург, три народа (малорусы, великорусы и белорусы) – одна нация (общерусская, русская, российская). В современной России этот имперский взгляд разделяют только консерваторы и часть националистов; – первый разделительный рубеж появился после Второй мировой войны, когда возникли новые пласты мифов, усугубившие культурную несовместимость галицийской и малорусской моделей; сюда относятся все аспекты „национализации” истории после 1991 г. и, в особенности, после «оранжевой революции» (2004); – второй рубеж возник после условного окончания холодной войны (1991) во время второго майдана (2013–2014), породившего новых героев и антигероев, включая жертв Одесской Хатыни, сожженных заживо после пыток за георгиевские ленточки – символ, несовместимый с тризубцем; эта показательная расправа в стиле зверств нацистов еще раз провела кровавую грань между двумя украинскими нациями. Каждое новое поколение готово изобрести свою мифологию – национальную или иную (формы общности меняются) – ибо каждая нация смертна, но внезапно может пробудиться. Перевела с болгарского Валентина Васильевна Полянова
Литература
10. Грушевский М. Украинский вопрос // Освобождение России и Украинский вопрос. Статьи и заметки. СПб., 1907. 11. Грушевский М. Украинство в России, его запросы и нужды. СПб., 1906. 12. Допрос Т.Г. Шевченко в 1847 г. (Из рукописных заметок Н.А. Ригельмана) // Киевская старина. 1902. № 2. 13. Драгоманов М. П. Автобиография // Былое. 1906. № 6. 14. Ефремов С. В борьбе за просвещение // Киевская старина. 1902. № 2. 15. Из Львовского университета // Киевская старина. 1902. № 5. 16. Из истории "Общества св. Кирилла и Мефодия". Устав и правила. Прокламации // Былое. 1906. № 2. 17. Лысяк-Рудницкий И. П. Между историей и политикой: (сборник статей). М., 2007. 18. Касьянов Г. Современное состояние украинской историографии: методологические и институциональные аспекты. // Ab Imperio: Теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. 2003. № 2. 19. Костомаров Н. И. Две русские народности // Исторические монографии и исследования. Кн. 1. СПб., 1913. 20. Костомаров Н. И. Мысли о федеративном начале в древней Руси // Основа. 1861. № 1. 21. Костомаров Н. И. Мысли Южнорусса. О преподавании на южнорусском языке // Основа. 1862. № 5. 22. Котенко А. Л., Мартынюк О. В., Миллер А. И. Малоросс // Понятия о России. М., 2012. 23. Кулиш П. А. Козаки по отношению к государству и обществу // Русский архив. 1877. № 6. 24. Лысяк-Рудницкий И. П. Между историей и политикой: (сборник статей). М., 2007. 25. Марков Д. А. Русская и украинская идея в Австрии // "Украинская" болезнь русской нации. М., 2004. 26. Мончаловский О. А. О названиях "Украина", "украинский" // "Украинская" болезнь русской нации. М., 2004. 27. Отношения Тургенева к украинской литературе // Киевская старина. 1902. № 4. 28. Петиция Львовского ученого общества имени Шевченка австрийскому рейтсрату об учреждении самостоятебьного малорусского университета в Львове. 21 ноября (4 декабря) 1901 г. // Киевская старина, 1902. № 1. 29. Петлюра С. Главный атаман в плену несбытычных надежд. М.– СПб., 2008. 30. Письма П. А. Кулиша с А. Ф. Кистяковскому // Киевская старина. 1902. № 2. 31. Пономарева Е. Г. Империя-Феникс: между советским прошлым и евразийским будущим // Свободная мысль. 2016. № 2. 32. Пономарева Е. Г., Рудов Г. А. “Принцип домино”: мировая политика на рубеже веков. М.: Канон+, 2016. 33. Пыпин А. Н., Спасович В. Д. История славянских литератур. Т. 1. СПб., 1879. 34. Рыльский Ф. Р. Рассказ современника о приключениях с ним во время “Колиивщины” // Киевская старина. 1887. № 1. 35. Рыльский Ф. Р. Некролог // Киевская старина. 1902. № 11. 36. Стоянов З. Васил Левски (Дьякон). Черты его жизни. – http://www.promacedonia.org/zs/zs_9.htm (дата обращения: 08.03.2017). 37. Стоянов З. Записки о болгарских восстаниях. – http://www.slovo.bg/showwork.php3?AuID=149&WorkID=5774&Level=3 (дата обращения: 08.03.2017). 38. Ульянов Н. И. Происхождение украинского сепаратизма. М.: Центрополиграф, 2000. 39. Фролов K. Украина: выбор веры, выбор судьбы. Двадцать лет независимости Украины, двадцать лет борьбы за единство Русской Церкви. СПб., 2011. 40. Шевченко К. В. Славянская Атлантида: Карпатская Русь и русины в XIX - первой половине XX вв. М., 2011. 41. Brzezinski Z. Ukraine's Critical Role in the Post-Soviet // Harvard Ukrainian Studies. 1996. Vol. 20. 42. Brzezinski Z. Ukraine: the search for a national identity. Rowman&Littlefield publishers, Ins. 2000. 43. Hagen M. von Does Ukraine Have a History? // Slavic Review. 1995. Autumn. Vol. 54. № 3. 44. Hagen M. von Revisiting the Histories of Ukraine. Laboratory of Transnational History // Ukraine and Recent Ukrainian Historiography. Budapest-New York: Central European University Press, 2009. 45. Himka J.-P. Challenging the Myths of Twentieth-Century Ukrainian History. The Convolution of Historical Politics. Edited by Alexei Miller and Maria Lipman. Central European University Press. Budapest–New York, 2012. 46. Himka J.-P. The Basic Historical Identity Formations in Ukraine: A Typology // Harvard Ukrainian Studies. 2006. Vol. 28, № 1/4. 47. Kappeler A. From an Ethnonational to a Multiethnic to a Transnational Ukrainian History. Laboratory of Transnational History: Ukraine and Recent Ukrainian Historiography. Budapest-New York: Central European University Press, 2009. 48. Kasianov G. “Nationalized” History: Past Continuous, Present Perfect, Future… Laboratory of Transnational History: Ukraine and Recent Ukrainian Historiography. Budapest-New York: Central European Univ. Press, 2009. 49. Kasianov G. The “Nationalization” of History in Ukraine // The Convolution of Historical Politics. Edited by Alexei Liller and Maria Lipman. Central European University Press. Budapest–New York: Central European University Press, 2012. 50. Miller A. Ukrainian Question: Russian Nationalism in the 19th Century. CEU Press, 2003. 51. Molchanov М. А. Borders of Identity: Ukraine's Political and Cultural Significance for Russia. // Canadian Slavonic Papers. 1996. March-June. Vol. 38. № 1/2. 52. Plokhy S. The Ghosts of Pereyaslav: Russo-Ukrainian Historical Debates in the Post-Soviet Era // Europe-Asia Studiesю 2001. May. Vol. 53. № 3. 53. Plokhy S. The Origins of the Slavic Nations. Premodern Identities in Russia, Ukraine, and Belarus. Cambridge University Press, 2006. 54. Shakandrij M. Russia and Ukraine: Literature and the Discourse of Empire from Napoleonic to Postcolonial Times. McGill-Queen’s University Press, 2001. 55. Skuratovskij V. Pour une typologie des relations culturelles russo-ukrainiennes // Cahiers du Monde russe. 1995. Vol. 36. №. 4. 56. Snyder Т. Reconstruction of Nations: Poland, Ukraine, Lithuania, Belarus, 1569–1999. Yale Univ. Press, 2003. 57. Subtelny O. Ukraine: the search for a national identity. Rowman&Littlefield publishers, Ins. 2000. 58. Ther Ph. The Transnational Paradigm of Historiography and Its Potential for Ukrainian History. Laboratory of Transnational History // Ukraine and Recent Ukrainian Historiography. Budapest-New York: Central European University Press, 2009. 59. Wilson А. The Donbas between Ukraine and Russia: The Use of History in Political Disputes // Journal of Contemporary History. 1995. Vol. 30. № 2.
комментарии - 28
починка стиральных машин <a href=https://remont-stiralnih-mashin213.ru/>https://remont-stiralnih-mashin213.ru</a> Interested in UFC? <a href=https://ufc-white-house.com/>https://ufc-white-house.com</a> unique mixed martial arts tournament will take place on June 14, 2026, in Washington, D.C., on the South Lawn of the White House. It will be the first professional sporting event in history to be held directly on the grounds of the U.S. presidential residence. работник казино <a href=https://dking.studio/kvartiry/>новые казино</a> казино русское <a href=https://dking.studio/doma-i-kottedzhi/>казино рояль</a> Комфортные путешествия с экскурсоводом <a href=https://mykaliningradgid.ru/>индивидуальные экскурсии на авто Калининград</a> позволят увидеть Калининград в удобном индивидуальном формате. наруто 1 сезон <a href=https://naruto-smotret.ru/>наруто смотреть качестве онлайн</a> смотреть наруто онлайн в хорошем <a href=https://naruto-smotret.ru/>https://naruto-smotret.ru</a> Мой комментарий
|
Подписка
|
машинка стиральная ремонт <a href=https://remont-stiralnih-mashin213.ru/>диагностика и ремонт стиральных машин</a>