Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года
7
25331
|
Официальные извинения
972
105058
|
Становление корпоративизма в современной России. Угрозы и возможности
239
84615
Природа советского строя (1917-1991 гг.). Часть 4. Период правления Брежнева. 1964 — 1982/84 0
161
Д. Б. Эпштейн Природа «брежневизма» У большинства жителей СССР конца 70-х — начала 80-х годов было ощущение бесконечной тягомотины от внешнего однообразия политической и экономической жизни. Отсюда термин «застой», который успешно внедрил и использовал Горбачев. Конечно, говорить о застое в экономике в брежневский период некорректно. Темпы роста производительности труда и экономики снижались и не могли не снижаться из-за снижения темпов прироста численности занятых при слабости стимулов эффективности в системе жесткого директивного всеохватывающего планирования. Но страна активно развивалась, в том числе благодаря важной, хотя и будничной ежедневной работы различных управленческих структур. Несмотря на замедление роста, национальный доход страны увеличился за 1964 — 1985 годы в 2,5 раза [7. С. 80]. Но при олигархическом полупериферийном капитализме большое, если не бóльшее число авторов с 1992 года произвольно характеризуют советскую экономику брежневского периода. Поэтому обратимся к относительно независимым оценкам. По данным американской Handbook of Economic Statistics (1988), в 1964–1985 гг. валовой национальный продукт (GNP) СССР вырос на 99%, промышленность — на 149%, то есть в 2,5 раза, а сельское хозяйство лишь на 9,1% [36. P. 60, Table 32]. После развала СССР оценки его роста были не раз пересмотрены за рубежом и в России, естественно, в сторону снижения. В современных материалах трудно найти доказательные оценки динамики экономических показателей СССР в брежневский период, к тому же они наполнены явно односторонней критикой. Нет оценок экономической динамики и в Большой Российской энциклопедии [24]. Понимая причины этого, обратимся к расчетам зарубежного автора Ангуса Мэддисона, наиболее авторитетного специалиста по мировому экономическому развитию, проведенным в конце 90-х годов. По его расчетам, уровень ВВП на душу населения вырос в СССР с 1974 по 1990 год (за три пятилетки) на 28,3% [37]. Поскольку последняя пятилетка (1986–1990), если и дала рост производительности, то вряд ли более 5%, то до Горбачева, то есть в 1974–1985 годы, производительность труда выросла на 23,3%. Это выше среднемировых показателей [37]. Численность населения с 1974 по 1985 годы выросла на 10%, то есть рост ВВП составил 35,6% — в среднем на 2,6% в год. Этот выше тогдашнего темпа роста экономик Западной Европы, США и мира в целом, минимум в 2,5 раза выше среднего роста ВВП России за 30 лет с 1992 по 2021 год. Темпы роста доходов населения соответствовали экономическому росту с учетом увеличения числа занятых [35]. Конечно, хватало и славословия в адрес «дорогого Леонида Ильича», и обычной политической трескотни. Но говорить о возврате к сталинизму в тот период нет оснований, хотя имя Сталина стало исподволь возвращаться в историю страны, причем скорее со знаком плюс, чем минус. Обычно в брежневском правлении выделяют два периода: 1964–1975 и 1976-1982 годы. В первый период была проведена «косыгинская реформа» — попытка повысить эффективность за счет экономического стимулирования и развития хозяйственного расчета. Но оказалось, что никакие показатели не гарантируют совпадения интересов общества и предприятия. При директивно устанавливаемых ценах и работе на валовые показатели, которые не проверялись выбором потребителей, предприятия умели получать прибавки в свои фонды за счет снижения качества, роста цен на свою продукцию и т.д.. Для реального успеха требовалось переходить к рынку и рыночным ценам в сочетании с государственным директивным планированием для стратегических отраслей и регулированием всей экономической системы. В итоге в брежневский период были достигнуты высокие темпы роста жилищного строительства, качества медицины и образования, развития науки, производства товаров массового спроса. Жилье в основном бесплатно предоставлялось в порядке очередности в зависимости от обеспеченности. В рамках сложившейся системы в брежневский период неплохо работала развитая и развивающаяся управляющая система, ее институты– та самая номенклатура, которую объявили позднее главным виновником уничтожения социализма и распада СССР. Несмотря на невысокую социальную активность масс и рост их интереса к личному потреблению, мы вправе и хрущевский, и брежневский периоды (с начала 60-х годов) характеризовать как период раннего социализма, ибо создание благоприятных условий для роста благосостояния и полного всестороннего развития трудящихся и всего народа на основе общественной собственности и планомерного производства — это и есть главная цель и базисная основа социализма по Марксу и по Ленину. Здесь я вынужден вступить противоречие с позицией Г. Г. Водолазова, отказывающего общественному строю в СССР называться не только социализмом, но и ранним социализмом, ибо трудящиеся якобы не были собственниками средств производства и не имели политических прав. Однако Маркс характеризовал строй, возникающий при снятии частной собственности на средства производства, как общество «ассоциированных производителей»: производителей, использующих средства производства совместно в общих целях. Это в нем главное. Об этом он писал уже в «Манифесте коммунистической партии»: «В коммунистическом обществе накопленный труд — …лишь средство расширять, обогащать, облегчать жизненный процесс рабочих». Об обеспечении именно благосостояния и всестороннего развития членов общества как цели социализма еще более определенно говорит и Первая программа РСДРП, принятая на II съезде: «Заменив частную собственность на средства производства и обращения общественною и введя планомерную организацию общественно-производительного процесса для обеспечения благосостояния и всестороннего развития всех членов общества, социальная революция пролетариата уничтожит деление общества на классы и тем освободит все угнетенное человечество, так как положит конец всем видам эксплуатации одной части общества другою» [10. С. 419]. И эта цель в СССР воплощалась в делах руководства и развитии страны. Наличие соответствующих стремлений и реального продвижения в этом направлении СССР с начала 60-х годов и до примерно 1987 года невозможно отрицать. Кто был главным благоприобретателем общественной собственности в СССР: абсолютное большинство народа или партийно-хозяйственная бюрократия? в чьих интересах осуществлялось инвестирование и распоряжение общественным продуктом? на наш взгляд, абсолютное большинство народа было таким благоприобретателем, а отнюдь не только и даже не главным образом бюрократия. Это подтверждают и конкретные исследования уровня доходов номенклатуры в 70–80-е годы [35. С. 220-229]. Иное дело — недостаток политических прав. Кардинальный недостаток хрущевского периода (и, разумеется, сталинского и существенной части ленинского периода) состоял в отсутствии политических прав трудящихся. Он возник в силу глубоких исторических причин и не мог быть преодолен по желанию руководства КПСС. Г. Г. Водолазов полагает, что социализма не может быть без политических прав трудящихся. Он называет наличие этих прав демократией, и для него без демократии нет социализма. Но насколько обоснована такая точка зрения? Прежде всего, дефицит политических прав — надстроечная характеристика. Уже это позволяет полагать, что при определенных условиях строй, возникающий в результате революционного, насильственного взятия власти рабочим классом и крестьянством и достигающий определенной высоты экономического развития на основе общественной собственности на средства производства и планирования экономики в интересах общества, устраняющий на этой основе эксплуатацию человека человеком и эксплуататорские классы, с определенного момента можно считать периодом раннего социализма. Маркс в «Критике Готской программы» говорит о политическом переходном периоде: «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата» [23. С. 27]. Если это политический переходный период, и если это период диктатуры пролетариата, то есть период подавления буржуазии и сочувствующих ей слоев общества, то он не может быть периодом предоставления политических прав всем трудящимся, хотя может опираться на социалистические производственные отношения. Маркс не делает, как видим, упора на декларировании всех политических прав всем трудящимся в этот период. Те же мысли развивал и реализовывал Ленин. А в условиях малочисленности рабочего класса и в результате гражданской войны лишение подавляющей части трудящихся политических прав на длительный исторический срок — на период достижения производительности труда, превосходящей производительность в развитых капиталистических странах, — оказалось исторической необходимостью. И далее возникает момент, когда в обществе в результате развития общественного производства сосуществуют лишь дружественные, неантагонистические классы — рабочий, колхозное крестьянство и интеллигенция, в которой можно выделить и профессиональный слой управленческой интеллигенции. Эксплуататоров в этом обществе уже нет, оно достигает все больших успехов в построении базиса социализма и в обеспечении благосостояния и условий для всестороннего развития всех трудящихся. А предоставить все политические права этот строй и руководство еще не в состоянии, ибо страна не догнала развитые страны по производительности труда. Отсутствие политических прав оказывается не «недоделкой руководства» или результатом нежелания их предоставить, а закономерным и неизбежным, исторически оправданным, но негативным и надстроечным моментом строительства социализма, возникающего в результате насильственного переворота. Поэтому базисно — это уже ранний социализм, его первая стадия, в определенном смысле самая сложная. Конечно, этот недостаток раннего социализма закладывал крупные проблемы, которые проявились позже, ибо потребность в свободе слова, собраний, дискуссий относится к таким потребностям интеллигенции (людей умственного труда), которые вытекают из условий ее профессиональной деятельности, особенно в гуманитарной сфере. В интеллигенции в брежневский период, по мере роста ее численности и доли во взрослом населении, зрело недовольство дефицитом демократии, которое проявилось в перестройке. В брежневский период численно рос, хотя и не так быстро, рабочий класс. Росла в численности, причем быстрее других слоев, интеллигенция. Особенно быстро росла численность ИТР и научных работников. Несмотря на рост экономики и доходов населения, росло и недовольство интеллигенции и ИТР тем, что их зарплата растет недостаточно быстро и, как казалось многим ИТР, она ниже зарплаты рабочих. Зарплаты в науке оставались наиболее высокими, но доходы прочих социальных групп к ним приближались. В силу относительной стабильности цен и роста доходов спрос на продукты питания и качественные промышленные товары, в особенности на мебель, одежду, а также и на более комфортабельное жилье (отдельные квартиры вместо коммуналок и общежитий) опережал предложение. Число дефицитов быстро расширялось, ряд значимых видов продовольствия стал доступен только через особые системы распределения. Очереди стали в 70-х нормой жизни, что вызывало растущее недовольство всех социальных групп. На этом фоне завидным казалось положение номенклатуры, представители которой могли получать продовольствие и промышленные товары высокого качества через специальные распределители по льготным ценам. Косыгинская реформа ориентировала на замену одних плановых показателей для предприятий на другие, вала на прибыль, рентабельность, на рост так называемой чистой продукции, на выполнение плана по ассортименту. Но в условиях директивных цен эти показатели можно было увеличивать не за счет роста эффективности и объемов производства, а за счет манипулирования ассортиментом производства, ценами и т.д., что было проще и дешевле. Надо было решаться на более последовательный переход к рынку и конкуренции, но для начала — в ограниченном числе отраслей, нужны были эксперименты с трудно прогнозируемым результатом. Но этот вывод не был однозначным ни для советской экономической науки, ни тем более для правительства. Ведь он противоречил марксовой теории о том, что производство при социализме является нетоварным, нерыночным и даже безденежным. Экономисты спорили, жестко критикуя друг друга, причем радикально рыночное направление не было в большинстве. Опыт Югославии и Венгрии не был однозначным и столь же убедительным, как опыт Китая с начала 80-х годов. Поэтому Брежнев заморозил экономические реформы и осуществлял развитие на уже имеющейся институциональной основе с использованием возможностей роста поставок нефти и газа, леса на экспорт, в том числе в развитые страны Запада. Это позволило увеличить объем экономики, поднять доходы населения, продолжать масштабное жилищное строительство и развитие инфраструктуры. Это смягчало недовольство усилением дефицита. Однако недовольство нарастало во всех слоях. ИТР, учителя, медицинские работники были недовольны сравнительно невысокой зарплатой, работники культуры –ограничениями их творческой свободы, колхозники — сложностями приобретения промышленных товаров и улучшения жилищных условий, ограничениями на личные подсобные хозяйства. За 18 лет правления Брежнева страна претерпела существенные социальные изменения: доля городского населения с 1964 по 1982 год выросло с 52 до 63%. Это означало большой рост доли людей с высшим и средним специальным образованием, с более высоким уровнем культуры и социальными потребностями, чем у рабочих и крестьян. Численность людей интеллектуального труда за 10 лет приблизительно удваивалась, в то время как число рабочих за тот же период росло примерно на 50% (в 1950 году рабочих было 28,7 млн. чел, в 1960 — 45,9 млн., в 1970 — 64,3 млн., в 1980 — 78,8 млн. чел. [25. С. 345, 353, 283, 26. С. 103, 104]. То есть опережающим темпом росло количество людей, недовольных недемократическим и во многом уравнительным социализмом, который был построен. Среди этих «не очень довольных» была крупная группа людей интеллектуального труда, сталкивающихся с цензурой, которая была очень недовольна существующим социализмом. Правда, в массе они надеялись на демократизацию социализма. Большинство интеллигенции верило в возможность сочетания высокой степени демократизма с социализмом. Но к концу 70-х годов политически застойный стиль режима раздражал уже практически все взрослое население. Будь тогда сколь-нибудь реальная многопартийность, интеллигенция поддержала бы альтернативную КПСС социалистическую партию. На короткое время появились надежды в связи с избранием Генеральным секретарем ЦК КПСС Ю.В. Андропова, но он руководил лишь с ноября 1982 по февраль 1984 года, основные усилия направив на формальное укрепление трудовой дисциплины. Гибели СССР можно было избежать, как и утери социалистических черт советского строя. Во многом причины этой гибели коренятся в нелепых реформах, возможно, начатых Горбачевым с положительными намерениями. Кстати, социализм вряд ли мог удержаться в Чехословакии в 1968 году при быстрой демократизации и явно высказанных намерениях перехода к рынку, когда более консервативная часть руководства была отодвинута от власти на апрельском Пленуме ЦК КПЧ 1968 года. Новое руководство во главе с А. Дубчеком позиционировало себя как сторонники демократического социализма. Сразу после снятия цензуры в печати пошел нарастающий вал выступлений против компартии и социализма, подобный которому мы наблюдали в СССР в 1987-1991 годах. В этом случае, как мы уже знаем, при отсутствии жесткого идеологического и организационного противодействия шансов у компартии и социализма было мало, а такого противодействия не было. Свержение социализма в Чехословакии открыло бы «ящик Пандоры» на 20 лет раньше. Поэтому волнения руководства СССР по поводу ситуации в ЧССР были обоснованными. КПЧ опередила тогда КПСС в том отношении, что ее верхи намеревались расширять рынок. Программы у них не было, но ворота антикоммунистической критике они распахнули. Если бы КПСС до 1968 года пошла на разумные, просчитанные шаги к рынку, как это сделали в 70-х годах в Китае, и только затем поэтапно к обоснованной демократизации при сохранении твердой власти, показав пример сбалансированных действий странам Восточной Европы, мы жили бы сейчас в обновленной социалистической системе. Но руководство КПСС было далеко от этого. А вот реальную опасность ситуации для власти КПЧ и, соответственно, для социализма оно поняло куда лучше руководства КПЧ. После ввода войск в Чехословакию рыночные реформы стали для брежневского руководства ассоциироваться с потерей власти, а потому невозможны. Характеризуя брежневский период как период раннего социализма, я исхожу из того, что социализм неизбежно, как и все сущее (включая капитализм), должен пройти разные стадии, от зарождения и становления до зрелого состояния и переходной стадии к следующей фазе общественного развития. Есть другая точка зрения: социализм на любой стадии должен быть демократическим в смысле гарантирования всего комплекса политических прав, поэтому общественный строй в СССР не был социалистическим. Но сейчас мы видим, как велика ностальгия по жизни в советское время и ее социальным ценностям. Массово распространяются видеозаписи с песнями и фотографиями того периода с заголовками: «как счастливы мы — те, кто родился и жил в нашей стране после войны». Это подтверждает главное — народ в массе позитивно оценивает брежневский период, а это и есть основное в социализме. И наоборот: те, кто видит в брежневском периоде главным образом теневые стороны и кардинальные дефекты, оказали большую услугу прокапиталистическому лобби. Комментарии к мнению Д.Б.Эпштейна Комментарий В.А.Архангельского Мне трудно согласиться с тем, что брежневский период не был застойным. Конечно, 2,6 % среднегодового прироста выглядят терпимо, — но лишь если не обращать внимания на очень нехорошую тенденцию устойчивого снижения этого показателя и на динамику других показателей (сроки окупаемости капиталовложений, продолжительность омертвления ресурсов в долгостроях, раздувание пресловутого «вала» — многократного повторного счета выпущенной продукции). Ленин указывал, что марксизм положил лишь краеугольные камни теории общества, и коммунисты должны активно развивать эту теорию дальше во всех направлениях, если не хотят отстать от жизни. Не просто отставание от жизни, а полнейший застой имел место прежде всего именно в этой области. Так, не одну брежневскую пятилетку академический Институт экономики вымучивал свой «фундаментальный» труд — трехтомник «Экономический строй социализма» [33], про который мало кто помнит. Комментарий А.А.Мальцева Д.Б. Эпштейн полагает, что в СССР был социализм как фаза коммунизма, то есть без классовых антагонизмов, а СССР сохранился бы при вводе рынка. Этим он вступает в противоречие с марксизмом, поскольку Маркс предполагал, что при коммунизме рынка быть не может. Разумеется, теория должна изменяться, если появились новые факты; так, жизнь показала, что отсутствие материальных стимулов на современном этапе развития вредно влияет на экономику. Но из утверждения необходимости рынка следует не то, что при социализме (примитивном коммунизме) необходим рынок, а то, что в СССР фазы коммунизма не было, а имелись классовые антагонизмы. Согласен, что при наличии многопартийности в брежневский период интеллигенция поддержала бы альтернативную КПСС партию, но ведь партия — это классовая структура. То есть, отказываясь признавать классовые антагонизмы, Д.Б. Эпштейн как раз их и описывает. В.А. Архангельский Природа брежневизма Никаких существенных подвижек в принятом к реализации еще в 1917 г. «красном проекте» в годы правления Л.И.Брежнева не произошло. Само понимание социализма оставалось таким, каким оно было затверждено Постановлением ЦК ВКП(б) от 14 ноября 1938 г.. КПСС продолжала реализацию превращенного в утопический проект построения социализма и коммунизма в СССР. В руководстве страны существовала оппозиция инициативам Н.С.Хрущева по разоблачению сталинских преступлений («антипартийная группа Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова», а на деле «арифметическое большинство» в Президиуме ЦК), продолжившимся на XXII съезде КПСС и завершившимся выносом тела И.В.Сталина из Мавзолея, а также созданию совнархозов, разделению обкомов на промышленные и сельскохозяйственные, насаждению кукурузы. Одна из главных черт эпохи Брежнева — пресловутая стабильность. Именно на нее делал ставку Л.И.Брежнев с первых дней своего правления и до конца. «И страшнее всего было бы режиму тех лет решиться на демократизацию, ограничение власти главной опорной базы Брежнева — бюрократии. Всякие попытки продвижения по пути реформ, проявление хозяйственной самостоятельности или самостоятельности мысли пресекались без всякой пощады… Будучи живым воплощением иллюзий государственного социализма, Брежнев привел его на самую последнюю тупиковую остановку» [8. С. 587]. О беспощадном пресечении «хозяйственной самостоятельности» и «самостоятельности мысли», думаю, есть что добавить каждому. Типичный пример — уничтожение двух социально-экономических экспериментов выдающегося организатора сельхозпроизводства Ивана Никифоровича Худенко, который показал, что при разумной организации труда и при том же уровне производительных сил, что и в соседних сельхозпредприятиях, можно добиться на порядок (!) более высокой продуктивности. Первый эксперимент был начат на излете правления Хрущева. С приходом к власти Брежнева, заявившего, что такой опыт нам пока не нужен, организация труда, примененная Худенко, вместо распространения по стране была вырублена под корень даже в самом совхозе. В конце 1960-х И. Н. Худенко сумел добиться разрешения на повторение опыта в совхозе Акчи, где он возглавил специализированное хозяйство по производству травяной муки. И снова блестящие результаты, которые на фоне провалов по району и области с постоянно «неблагоприятными погодными условиями» превратили коммуниста Худенко во врага райкомовского и обкомовского начальства, в уголовника, умершего в заключении [28]. Поддержка дела Худенко директора Института экономики и организации промышленного производства Сибирского отделения АН СССР, в то время члена-корреспондента АН СССР А.Г. Аганбегяна, его личное обращение к первому секретарю ЦК компартии Казахстана Д.А. Кунаеву[1] (он же — академик АН Казахстана) результатов не дали. Яркий пример пресечения «самостоятельности мысли» — трагическая гибель Э.В. Ильенкова (1924–1979). Формально — советского философа, но одновременно и выдающегося политэконома, внесшего огромный вклад в осмысление диалектической логики «Капитала» К.Маркса. В советское время институты экономики и философии АН СССР располагались в общей усадьбе на Волхонке, 14, но это не помешало Э.В. Ильенкову с горечью заявить о взаимном отчуждении философии и политэкономии друг от друга, об отчуждении полном и абсолютном [32. С. 380]. Младший лейтенант Ильенков был одним из многих ученых — участников Великой Отечественной войны, чьи мысли и научные исследования пришлись не ко двору новым вельможам. Именно в брежневский период произошли гонения на красноармейца-добровольца, с 1941 по 1945 г. дошедшего от Москвы до Берлина Якова Абрамовича Кронрода (1912–1984), разгром его научной школы в 1971–72 гг. и последовавший за этим инфаркт в 1973 г., от которого он уже не оправился. Вот что писал Я.А. Кронрод о брежневском периоде (и, очевидно, более ранних) нашей истории. «Живые силы литературы, искусства, общественных наук, буде из подполья они вырвутся на поверхность, обречены удушению. Любой случай, когда выражаемые взгляды не отвечают официальным стандартам, всякое инакомыслие преследуется с помощью целого арсенала репрессалий — от так называемых самокритических проработок (осуждения на собраниях, в печати, административные расправы) до тяжелых уголовных преследований (суды, тюремно-лагерные заключения, ссылки, заточения в психиатрические лечебницы-тюрьмы здоровых людей, лишение гражданских прав и т. п. — словом, медленное, мучительное убийство политических противников)» [16. С. 127]. В этот же период досталось и старшему лейтенанту Василию Петровичу Корниенко (1923–1994), участнику прорыва блокады Ленинграда, доктору экономических наук, выступившему с концепцией товара рабочая сила при социализме [14]. Его персональное дело рассматривали в ЦК КП Украины и он, после того, как после выволочки все равно остался при своем мнении, был уволен из института, в котором работал. Но были и другие факты. Командир взвода инженерной разведки саперного батальона Николай Дмитриевич Колесов (1925–2012), доктор экономических наук, не только избежал политических репрессий и гонений, но и создал свою (ленинградскую) школу политической экономии и внес, насколько это было возможно, крупный вклад в развитие экономической теории социализма. Необъятен был круг его научных интересов, среди которых экономическая теория социализма, экономические отношения присвоения и отчуждения, обобществленная и обособленная собственность и товарное производство при социализме, противоречия социализма (Н.Д. Колесов руководил ленинградским межвузовским методологическим семинаром по проблемам противоречий социализма). Другой интереснейший факт. В период брежневской борьбы с ересью, не соответствовавшей нормативам официоза, в стенах Академии (впоследствии — Института) общественных наук при ЦК КПСС в течение 1977–1989 гг. действовал симпозиум по проблемам мирового революционного процесса, на котором смело и свободно обсуждались актуальные проблемы социализма и человеческой цивилизации в целом [15]. Активным участником того симпозиума был один из участников данной дискуссии Г.Г. Водолазов. В конце концов, именно в годы брежневского подавления инакомыслия было проработано и представление о социализме как об обществе неклассовых социальных противоположностей [2], к которому большинство обществоведов еще и сегодня относится как к чемодану без ручки. Комментарии к мнению В.А.Архангельского Комментарий Г. Г. Водолазова Э.В. Ильенков — выдающийся социальный мыслитель, внесший исключительный вклад в теорию социализма и демократии. Проблемы общественного развития — тематика не посторонняя по отношению к основной и любимой теме Ильенкова. В философской общественности распространенно мнение, что Ильенков — это наука о мышлении, логика, методология научного знания, а остальное — некое интеллектуальное любительство, к которому не следует относиться серьезно. Конечно, центральная тема Ильенкова — наука о мышлении, о его происхождении, сущности, законах развития. Но вспомним ильенковское понятие о мышлении, вспомним его любимое спинозовское определение мышления как движения мыслящего тела по контуру внешней вещи, внешнего мира. «Мыслящим телом» для Ильенкова был не просто «индивид», но индивид, сущность которого есть «ансамбль общественных отношений», индивид, формируемый социумом и включенный в его коллективную деятельность, вне которой он невозможен. То есть реальным «мыслящим телом» является человеческое общество. Законы мышления, т.е. движения этого «мыслящего тела», есть одновременно законы общественного движения, общественного развития. И, следовательно, законы логики в ильенковском понимании есть одновременно законы общественного развития, законы социально-исторической деятельности людей. Поэтому для Ильенкова и не существовало глубокомысленно обсуждавшейся в советской философии «проблемы» соотношения «диамата» и «истмата». Логика социально-исторической деятельности людей, ее категории и законы были, таким образом, органической составной частью ильенковской науки о мышлении. Это, по его убеждению, было созвучно логике Маркса и Ленина. Другое дело, что Ильенкову не суждено было прописать эту часть своего учения с той же основательностью, с которой он это сделал в отношении теории познания и собственно логики, но несомненно, что логика социальной деятельности должна была завершать его Большую Логику. Некоторых его фундаментальных идей в этой области надо коснуться. Ильенков дает свою версию знаменитых слов Ленина (1923 г.) о необходимости «коренного пересмотра всей точки зрения на социализм». Оносторожен в выражениях — знает с каким вниманием следят за каждым его словом «доносители». Он не говорит о «пересмотре», а просто пересматривает теоретические установки, которые, как нечто неприкосновенное, утвердились в социальной философии той поры — в истмате и научном коммунизме. Он говорит лишь об адекватном и аутентичном изложении позиции Маркса. Сусловские философские инквизиторы оценили взгляды Ильенкова, изложенные в работе «Маркс и западный мир», как не- и анти-марксистские и, следовательно, печатанию не подлежащие. «Крамола» состояла в том, что Ильенков отказался видеть различие между капитализмом и социализмом в том, что капитализм базируется на «частной собственности», а социализм — на «общественной». Ильенков называет «иллюзией» представления, «будто чисто формальное превращение материального и духовного богатства, находящегося в собственности частных лиц (“собственников”) в “общественную собственность”, в “собственность всего общества” уже автоматически снимает и “отчуждение”, что в этом “суть коммунизма”… Эта иллюзия, естественно, может воспроизводиться только в головах непосредственных участников социалистических революций». Это «грубое и непродуманное» представление о коммунизме; коммунизм в таком понятии и тем более в таком исполнении предстает в виде «безличного организма, противостоящего каждому из составляющих его индивидов и олицетворенного в “государстве”». Такой «коммунизм» не только не преодолевает «отчуждение», — цитирует Ильенков Маркса, — «но доводит его до крайних форм»; в этом качестве он «является лишь обобщением и завершением» отношения частной собственности, «выступает как всеобщая частная собственность». Формально-юридическое «обобществление собственности, учреждаемое политической революцией, — излагал Ильенков позицию Маркса, — есть всего-навсего первый шаг, есть лишь первый этап действительного обобществления» [12. С. 161-163]. Останавливаться на нем, увидеть в нем осуществляемый идеал коммунизма — означает гальванизировать национальную антигуманную утопию Платона. Подлинный же «коммунизм» возможен только в связи с решением «второй половины задачи». «А именно — задачи превращения уже учрежденной общественной собственности в действительную собственность «человека», т.е., выражаясь языком уже не раннего, а зрелого Маркса, в личную собственность каждого индивида». И заключительная формула: «встает задача перерастания этой («общественной» — Г.В.) формы собственности в личную собственность каждого члена общества» [12. С. 166-167]. Личная собственность каждого индивида — вот лозунг-пароль нового общества. Общества, устраняющего разъединяющие людей пароли «частной собственности» и одновременно сохраняющего ее достоинства: господство индивида над условиями своей непосредственной деятельности; с другой стороны — это общество, преодолевающее тоталитарные тенденции «общественной собственности» и сохраняющее ее достоинства, способствующее разумной кооперации деятельности индивидов. В предложенной Ильенковым формуле органично соединяются абстрактно-социалистические и абстрактно-либеральные ценностей, которые в этом соединении и взаимодействии теряют свои антигуманные черты и, обрамляя друг друга, ограничивая друг друга, выступают средствами формирования новой социальной реальности, имя которой еще предстоит найти. Ильенковская концепция демократии как иной, политической, культурной ипостаси нового строя раскрыта в полемике с Адамом Шаффом. Шафф — один из родоначальников доморощенного восточно-европейского либерализма, «демократ», «диссидент». Если в первом случае оппонентами Ильенкова были «грубые», «казарменные» коммунисты, то во втором — «демократ» и «либерал». Шафф доказывает, что демократия как народоправление — утопия. И при новом «хорошем» строе будет править не «большинство», не «народ», а меньшинство, элита, и задача состоит только в том, чтобы ее «воспитывать», улучшать. «Перестройщики» наши действовали «по Шаффу»: меняли «старую», «плохую» элиту (Брежневых, Тихоновых, Соломенцовых) на «молодую» и «хорошую» (Горбачевых, Яковлевых, Янаевых, Лигачевых, Шеварднадзе). В итоге, как и предсказывал в полемике с Шаффом Э.В. Ильенков, принципиальных изменений в политическом строе не произошло. Изменилась лишь форма господства бюрократического меньшинства, суть же сохранилась — недемократический и антидемократический режим. Адамы Шаффы, доказывающие неизбежность правления господства интеллектуальной элиты, — лишь по видимости борцы с казарменным коммунизмом, лишь по видимости «демократы». В силу их исходных позиций они легко соскальзывают на рельсы «апологии тех самых (бюрократических — Г.В.) явлений…, несмотря на свою искреннюю нелюбовь к ним». Теоретики, подобные Шаффу, укрепляют правящие бюрократические круги во мнении, что они-то и есть подлинный цвет нации, и что «вверенное» им государство есть не общенародное достояние, а их «частная собственность» [12. С. 196-197]. Комментарий Д.Б. Эпштейна Не вполне прав Ф. Бурлацкий, написавший в 1989 году (его цитирует Владимир Алексеевич): «Всякие попытки продвижения по пути реформ, проявление хозяйственной самостоятельности или самостоятельности мысли пресекались без всякой пощады». Эта концепция Бурлацкого тенденциозна и отражает состояние умов научной интеллигенции в 1989 году, когда уже девятым валом шел поток критики всего советского,. Так, в деятельности Э. В. Ильенкова наиболее тяжелый период — 1953–1956 годы, непосредственно послесталинский период. В 1965 году Президиумом АН СССР Э. В.Ильенкову была присуждена премия им. Н.Г. Чернышевского «за цикл работ по истории и теории диалектики». Затем он опубликовал не одну книгу и множество статей, оставил немало учеников. В брежневский период его судьба не отвечает формулировке «пресечения без пощады самостоятельности мысли». Научные дискуссии брежневского периода отражали сложные, до сих пор не разрешенные вопросы теории и практики социализма. Предлагаемые рядом ученых — революционеров решения вступали в противоречие с господствовавшими взглядами и положениями классиков. Дискуссии против этих революционеров начинали и жестко вели тоже ученые. ЦК КПСС подключался, когда выяснялась позиция наиболее авторитетных ученых, причем репрессии носили научно-организационный характер, то есть революционера переводили на другую научную и/или преподавательскую работу. В. А. Архангельский об откликах соавторов При Брежневе репрессии перестали быть расстрелом или многолетней неволей, зато стали принимать более изощренные, иезуитские формы. В конце 1970-х я встречался в Киеве с В. П. Корниенко. У меня не сложилось впечатления, что он удовлетворен своим положением. Чувствовалось его бессилие, невозможность противостоять многочисленным обструкциям по отношению и к его позиции ученого, и к нему самому. Вот образчик «научного» опровержения взглядов, представленных в его статье [14] в соавторстве с Ю. Пахомовым: «В. Корниенко и Ю. Пахомов, очевидно, не согласны с тем, что социалистическое государство есть государство рабочих и крестьян, ибо в противном случае нельзя было бы представить, что трудящиеся продают свою рабочую силу самому себе в лице своего государства»[13. С. 134]. Г.Г. Водолазов Природа брежневизма (1964 — 1982/84 гг.) Оценка социального строя в брежневский период. Социальный строй в брежневский период не был ни «ранним», ни «развитым» (как его именовали брежневцы), вообще — никаким социализмом (если, конечно, понимать «социализм» в духе классического марксизма — как строй общественной собственности и демократии; строй, высшей целью которого является всесторонне развитие каждого человека, обеспечение его политических прав, свобод и материального благополучия; строй социального равенства; строй, где человек становится хозяином своей жизни и сохозяином — вместе со своими соотечественниками — всех процессов общественной жизни). Никакой «общественной» (в марксистском понимании) собственности тогда не было, собственностью владела, распоряжалась и распределяла доходы от нее партийно-государственная бюрократия («номенклатура»). К концу 70-х годов режим брежневщины получил политически застойный характер, который раздражал уже практически все взрослое население. Но, признавая это, надо внимательней присмотреться к той бодрой цифири, которую обычно приводят в качестве «успехов» брежневщины. Например, историк Ю.Я. Терещенко (автор книги «История России XX — начала XXI вв.») пишет: «главной особенностью социально-экономического развития 1970-х — середины 1980-х годов стало резкое и общее падение темпов роста. За 15 лет темпы роста национального дохода и промышленного производства упали в 2,5 раза, сельскохозяйственного производства — в 3,5 раза, реальных доходов населения — в 3 раза. Темпы роста упали до уровня экономической стагнации (застоя), экономика подошла к предкризисному рубежу. XI пятилетка (1981-1985 гг) не была выполнена ни по одному показателю». Академик Заславская (в книге 1983 года): «В последние 12—15 лет в развитии народного хозяйства СССР стала обнаруживаться тенденция к заметному снижению темпов роста национального дохода. Если в восьмой пятилетке среднегодовой прирост его составлял 7,5% и в девятой — 5,8%, то в десятой он снизился до 3,8%, а в первые годы одиннадцатой составил около 2,5% (при росте населения страны в среднем на 0,8% в год). Это не обеспечивает ни требуемых темпов роста жизненного уровня народа, ни интенсивного технического перевооружения производства». Да и про приписки карьеристов-статистиков и карьеристов партийных руководителей не стоит забывать. Партийный вождь Узбекистана Шараф Рашидов в годы брежневского руководства дважды (1974 и 1977 гг.) получает звание Героя Социалистического труда и восемь (!) орденов Ленина. До девятого немного не дотянул: выяснилось, что размер приписок хлопка (за что Рашидов и получал награды) с 1978 по 1984 годы составил 5 млн. тонн. Ущерб Советскому Союзу от махинаций оценили более чем в 10 млрд. руб. Куда делись его деньги, так и осталось тайной: черную кассу главы Узбекской ССР найти не удалось. И вообще материальные блага, даруемые властителями народу, не делают народ хозяином страны, а режим — социалистическим. В начале 80-х годов я в составе делегации посетил Финляндию, где мы встречались с финскими коммунистами. Один из них, рабочий, после рабочего дня вышел к нам из душа в великолепном костюме, белоснежной рубашке с галстуком, выкатил со стоянки свой весьма вместительный автомобиль и повез нас в свой дом, стоявший в красивом сосновом бору в окрестностях Хельсинки. Загнал машину в свой подземный гараж и повел нас в гостиную, уставленную великолепной мебелью, где двое его детей сидели у огромного (цветного!) телевизора — этого чуда, которого мы в своей стране и близко не видели. Широко раскрытыми глазами мы, советские профессора и доктора наук, смотрели на эту роскошь. И почему же, поинтересовались мы, этот живущий по нашим убогим представлениям в «раю» рабочий вступил в компартию и активно борется противкапиталистического строя за построение социализма? И вот его ответ. «Да, я имею кусок хлеба, и даже с маслом, и даже с сыром на этом масле. Но чувствую себя я в жизни крайне некомфортно: ко мне относятся как к машине среди других машин. Я просто неодушевленное существо. Меня «смазывают» маслом, как смазывают маслом станок, чтобы он безупречно работал, принося прибыль хозяину. А я хочу быть Человеком, который участвует в обсуждении и решении всех проблем нашего предприятия, я хочу быть Человеком, который со своими товарищами-рабочими может влиять на политический и экономический курс моей страны, на ее культурную политику». И процитировал знаменитого социалиста прошлого: «Идеал хорошо откормленного скота — это идеал гуманнейших из буржуа». «Вот я и не хочу быть, — завершил он свою речь, — пусть «хорошо откормленным», но — скотом». Так он объяснил нам, что социализм не в «благах», даруемых «хозяином», а в том, чтобы быть самому хозяином (вернее сохозяином, вместе со всеми трудящимися), что социализм — это превращение работника из «станка среди других станков», из «неодушевленного существа», за которого и помимо которого «хозяева» решают все проблемы общественной жизни, в человека. Существовала ли демократия в брежневское время Сторонники теории «раннего социализма» разъясняют: политическая власть, как и экономика, нуждается в профессиональном управлении. Поэтому-де в любой стране власть находится в руках партийно-чиновничьего клана, в который входят и те, кто руководят экономикой. Я бы возразил: «В любой (несоциалистической!) стране». А при социализме профессионализм политиков должен сочетаться с широчайшим участием народа во всех сферах социальной жизни. Многие либеральные теоретики считают это утопией. Й. Шумпетер (в книге «Капитализм, социализм, демократия», 1942 г.) писал: «Свободный и суверенный народ обладает в политике весьма ограниченными функциями. Рядовые граждане лишь избирают промежуточный институт, который впоследствии формирует правительство, а затем полностью отстраняются от управления. Демократия — это форма правления при посредстве народа, форма осуществления власти профессиональными политиками. Это механизм, позволяющий рядовым гражданам определять состав руководства социальной структурой, а руководству — легализовывать свою власть. Это правление с согласия народа. Это отбор квалифицированных политиков, которые не должны излишне вовлекать в разработку целей не готовых для этого людей». «Есть железный закон олигархии Р. Михельса, — просвещал меня либерал Мигранян, — по которому в конечном итоге решения принимаются узким кругом лиц». Это-де, закон любой организации, и демократия может быть только формой правления элит. «Думать, что есть какая-нибудь другая демократия, идеальная, где власть находится в руках народа, — означает впасть в безумную утопию… Народ … не правит, а (лишь) выбирает тех, которые правят». И Джованни Сартори (в книге «Пересматривая теорию демократии», 1987) — о том же: ««Демократия» — это «высокопарное название того, чего нет». То есть «власти народа» (так переводится слово «демократия») нет и быть не может. Я же думаю, что прав Авраам Линкольн, начертавший классическую формулу: «Демократия — это правление народа, определяемое народом и для народа». Под этой формулой подпишется и марксист. Все граждане, скажет он, должны участвовать в определении основных направлений социальной жизни, поручая политикам «профессионально» выполнять желаемое и намеченное народом. Есть немало проверенных практикой форм такого «участия» — о формах «активизации низовой общественной организации и инициативы» писал публицист Юрий Буртин: «О разного рода ячейках неформальной связи между людьми, их взаимопомощи, делании чего-то сообща на производственной, профессиональной, потребительской, культурной, правозащитной, соседской, коммунально-бытовой и т.п. почве — совсем мелких, как домовой комитет, и более крупных, как совет трудового коллектива большого завода». Он перечисляет все те формы самодеятельных организаций и объединений, которые создают в самом «низу» российские граждане и которые свидетельствуют о громадном историческом потенциале этих «низов»: «Добровольно складывающиеся кооперативы и товарищества всех форм и назначений. Стачкомы. Комитеты общественного контроля. Кассы взаимопомощи. Общества взаимного кредита. Внутризаводские, действительно независимы профсоюзы. Комитеты защиты прав потребителей. Общественные антимонопольные комитеты производителей и покупателей сельхозпродуктов. Сельские сходы. Организации пенсионеров, инвалидов, ветеранов, бывших заключенных». В совокупности «они могут составить то, что называется гражданским обществом» [9. С. 627]. Союз гражданского общества, науки, народных, демократических организаций и всерьез пекущихся о народном благе политических партий и деятелей — только это дало бы России шанс на преодоление ее бед. Важная проблема — «участие народа в выдвижении и выборах представителей в органы власти». Вся выборная система той поры состояла из смеси лжи и демагогии. Печать расписывала, как граждане активно и свободно выдвигают своих кандидатов в высшие органы власти. Но их список составлялся в отделах ЦК и обкомов партии и затем спускался вниз, и партийные комитеты организовывали «свободные» волеизъявления народа. Само название «выборы» было невероятным лицемерием: «выбирали» из одного человека, кандидатура которого спускалась с партийных верхов. Встречаются утверждения, что «недемократизм» — не существенный недостаток строя, который можно считать «социализмом» с некоторыми недостатками. Но без демократии нет социализма. Авторитарные и тоталитарные политические режимы – атрибуты не-социалистических систем. Шестидесятничество и шестидесятники К шестидесятникам порой относят людей, стремившихся не к коренному изменению «брежневской» системы, а лишь в «улучшении» и «совершенствовании» отдельных ее сторон. В России ХIХ века это именовалось теорией и практикой «малых дел». Но шестидесятники — это другое: люди, которые были в оппозиции не к отдельным «недостаткам» системы, а к самой системе, к ее основополагающим принципам. Особенно была значима социалистическая ветвь «шестидесятничества», которая отказывалась видеть в «брежневщине» социализм (хоть «ранний», хоть «развитой»). Поэтому более или менее терпеливо относясь к «улучшателям», «брежневщина» жестко, подключая госбезопасность, реагировала на шестидесятников. * * * Брежневизм — система классического авторитаризма. Это продолжение бытия государственно-бюрократической формации с минимальным присутствием демократических черт. Эти черты отличали ее от сталинского тоталитаризма, а их «минимальность» сближала ее с ним. Брежневизм — это уменьшение (по сравнению со сталинизмом) масштабов насилия, в том числе, ччто очень важно для его понимания — насилия над бюрократией. Сталинизм не щадил и чиновников. Все они жили под дамокловым мечом. Брежневская бюрократия добилась себе алиби. Репрессии против противников режима — да! Но нас, бюрократию, не трожь! Это важная черта брежневщины: безнаказанность бюрократии. И все же это был авторитаризм со сталинистским окрасом. Не случайно в высших политических сферах возникали поползновения пересмотреть решения ХХ съезда и реабилитировать Сталина. О близости (и различии) сталинизма и брежневщины написал публицист Л. Баткин: «Сталин и Брежнев — братья, старший и младший. Кто более матери-истории ценен? в Брежневе личная незначительность была возведена в быт. От него требовалось бездействие, и он… выполнял этот исторический мандат. Коварство опустилось до аппаратных смещений, подсиживаний, сущих пустяков. Свирепость рутинно, добродушно довольствовалась сотнями жертв, но в сотнях тысяч, миллионах не было нужды, и слава богу; Леонид Ильич с этим не справился бы… Бурный поток (сталинщины)… был способен крушить скалы и увлекать за собой обломки, с ревом и белой пеной, — разлился в сонный брежневский плес. Только тут все разглядели, зачерпнули, подержали во рту — и поняли, что это вода» [4. С. 259-260]. Добавим: довольно грязная вода. «Основной принцип воспроизводства сталинско-брежневской государственной касты — это-то и неслыханно в… истории — состоял в том, что вменялась серость. Или — для людей… одаренных — «самоизнасилование» с целью утраты индивидуальной яркости… Будет совершенно научным назвать ее «сероратией» [4. С. 257]. Брежневский авторитаризм был попыткой ответа на исторический тупик тоталитарной сталинской модели, связанной с некоторым расширением свобод, смягчением жестокостей. Он дал возможность бюрократическому сословию «отдышаться», каждому из его членов расширил возможности прибегать к социально-политической активности и инициативе, что привело поначалу к некоторому экономическому подъему и повышению уровня жизни трудящихся. Но длилось это недолго: к середине 70-х годов началось то, что получило название «застоя». А к 80-м годам сложился глубокий экономический, политический и культурный кризис. Комментарии к мнению Г. Г. Водолазова Комментарий В.А.Архангельского Ответ Г. Г. Водолазова содержит дисбаланс между раскрытием формы и содержательным наполнением того исторического времени, а именно крен в сторону описания степени демократичности/тоталитарности власти в ущерб раскрытию социально-экономической природы брежневского периода. А ведь демократичность есть не только качественный, но и количественный показатель системы управления [3]. Представление о формационной природе истории человечества дополнено и развито исследованиями историка, философа и политико-эконома Юрия Ивановича Семенова (1929–2023). Изучая раннюю историю человечества, не оставившую нам письменных свидетельств, и потому применяя изощренные методы исследования, связав ее с историей, интерпретированной марксизмом как историей формаций, Юрий Иванович разработал глобально-формационную концепцию всемирной истории [29. С. 632-656; 30]. Представляется, что ее концептуально-понятийный аппарат (протоформации, основанные на нескольких укладах — способах производства; социоры — социоисторические организмы; социоры магистральные, т.е. находящиеся на магистрали исторического развития, и социоры, не вышедшие на этот путь или сошедшие с него; межсоциорные взаимодействия как неотъемлемые атрибуты всемирной истории, и ряд других, расширяющих понятийный аппарат формационного развития по Марксу) позволит исследователям будущего продвинуться дальше и глубже нас. Комментарий Д.Б.Эпштейна Небольшое число политических жертв — принципиальный плюс по сравнению со сталинщиной. Но если оценивать Брежнева по репрессиям в отношении интеллигенции, остается в стороне основная деятельность власти — руководство экономическим развитием. Существенные экономические достижения и рост производительности труда в брежневском периоде очевидны. Мне довелось жить, учиться и работать в эти годы. В 1965 году я учился на втором курсе математико-механического факультета ЛГУ. У нас была активная и быстро развивающаяся комсомольская организация. Ей не только никто не мешал, но, наоборот, активно помогала партийная организация. Ничего подобного «чернухе» или «серухе» на факультете не было, хотя, наверное, была борьба личностей, группировок среди профессорско-преподавательского состава, что есть, видимо, в каждом. Но студенты видели в своих преподавателях, как правило, и блестящих специалистов, и заслуживающих высокого уважения личностей. И те оправдывали доверие студентов. В качестве примера нашей свободы того времени приведу тот факт, что как минимум с 1965 года у нас на факультете начала выходить 1–2 раза в месяц большая самодельная стенная газета «Международная политика», где переводились и перепечатывались статьи из зарубежных коммунистических и социалистических газет. Они продавались в Ленинграде в ряде киосков Союзпечати. Это были и «Юманите», и «Унита», и «Борба» (газета комунистов Югославии), и многие другие газеты. Их взгляды далеко не совпадали со взглядами КПСС, в особенности с осени 1968 года. Она точно выходила до конца 1972 года, а может, и дольше. Помимо «Международной политики», выходил и ряд других стенных студенческих газет, в том числе еженедельная «Матмех за неделю». Это был орган комсомольской организации, но и он был далек от какой-либо формализованности. Когда мы начинали работу, на летние студенческие стройки добровольно ездило 60–70 чел. из примерно 1200 студентов, в 1970 году уже 240, а в 1974 году — 400 человек. Вот вам и тотальный зажим демократии и «торжество серости»! Как-то не похожа на это жизнь обычного студента Ленинградского Университета. И уверенно заявляю главное: мы чувствовали себя свободными людьми — свободными от страха, что на тебя может быть донос, что за тобой могут прийти, что твоего друга или родственника вдруг арестуют и отправят под суд по статье типа «враг народа», само звучание которой тогда было абсолютно диким. С октября 1970 по начало 1981 года я работал в Вычислительном Центре Ленинградского Сельскохозяйственного института. Когда я пришел туда, там было 2,5 штатные единицы (из них одна — должность директора, которую занимал В.Г. Еникеев, тогда доцент, позже профессор, д.т.н.) и одна ЭВМ «Минск-22». Когда я уходил из этого центра, там работало около 40 человек. Коллектив не только поддерживал учебный процесс по всем кафедрам, применявшим ЭВМ, но и сам активно разрабатывал и внедрял большое количество подсистем и задач АСУ в сельском хозяйстве на подряде у Минсельхоза СССР. Внедрение ЭВМ и АСУ было важным направлением научно-технического прогресса, и на моих глазах именно в 70-е годы происходил мощный рывок страны в этом направлении. Поэтому для меня 70-е не вяжутся с названием «период застоя». И любой не зацикленный на диссидентском мировосприятии человек скажет примерно то же самое. У меня иной подход к тому, кто такие шестидесятники. Это те, кто ставил своей задачей улучшить, реформировать советский социализм. В большинстве они признавали существовавший в СССР строй социализмом, видели его недостатки и считали возможным более или менее быстро от них избавляться. Вот что пишет о них Большая Российская энциклопедия: «Представители советской интеллигенции, преимущественно художественной и научной, чьи политические и эстетические взгляды сформировались во многом под воздействием 20-го съезда КПСС, процессов десталинизации и частичной демократизации в период «оттепели» сер. 1950-х — сер. 1960-х гг. Общим для «Ш.» являлось стремление к переосмыслению и постижению прошлого, к свободе самовыражения, отходу от господствовавших идеологических стереотипов. Политическим идеалом многих «Ш.» был социализм, очищенный от деформаций сталинского периода» [31]. Несколько слов о наших расхождениях в оценке ввода войск в Чехословакию в 1968 году. Тот факт, что КПЧ и ее ЦК не организовали сопротивления антисоциалистическим и антикоммунистическим тенденциям в печати в мае — августе 1968 года, несмотря на неоднократные просьбы и предупреждения Политбюро КПСС, — несомненный факт. По поводу недемократичности раннего социализма. Социализм –новый общественный строй, а СССР — первая попытка его рождения, рождения в муках восстаний, революций и войн. Но появлялся ли хотя бы один общественный строй сразу в полной красе своих развитых политических институтов?! Французская революция начиналась «Декларацией прав человека и гражданина» и, пройдя через множество создаваемых ею сначала все более радикально-демократических, а затем все более централизованных госучреждений, завершилась созданием монархии во главе с Наполеоном, который имел больше прав, чем Людовик XVI. Но основные экономические права крестьян и третьего сословия, то есть формирующейся буржуазии, были защищены наличием сильной централизованной и крайне недемократической власти. Ни один новый строй, новый способ производства, сменяющий революционно предыдущий, не может сразу обрести свои развитые, завершенные формы государственного устройства, наиболее отвечающие новым нарождающимся производительным силам и производственным отношениям. Поэтому справедливо говорить и о раннем капитализме, и о раннем социализме, констатируя, что при этом развитые формы надстройки и власти на этих ранних этапах еще не достигаются. Несколько слов по поводу того, что «вообще материальные блага, даруемые властителями народу, не делают народ собственником народного богатства, хозяином страны». Но ведь материальные блага, а также бесплатное образование, медицина, детский отдых и многое другое не воспринимались советским народом как даруемые властителями. Наоборот, подавляющее большинство граждан понимало, что это заработанные и созданные ими блага. И сейчас большинство чрезвычайно сожалеет об их отсутствии. 67% россиян сожалеют о распаде СССР [27] не только потому, что это была наша Родина и первая социалистическая страна, пусть и со своими недостатками, но и потому что ее гибель и гибель того строя, который царил в период Брежнева, принесли обнищание и огромные беды подавляющему большинству населения, преждевременную смерть миллионов граждан, потерю половины экономического потенциала, который в полной мере не восстановлен до сих пор. Полные потери населения России составили только за 90-е годы 17 млн. чел. Несколько слов по поводу финского коммуниста. Оказалось, что авторитет компартии Финляндии (КПФ) зиждился именно на авторитете СССР и КПСС. В 1990 году, как только СССР потерял свой авторитет, в том числе в силу несправедливой критики и сдачи идеологических позиций, политическая деятельность КПФ была прекращена. Возобновленная с нескольких попыток КПФ получает на выборах в пределах 1%. Следовательно, трудящиеся СССР, не имеющие всей совокупности политических прав, но пользующиеся реальными благами социализма, были мощным фактором поддержки движения рабочих Финляндии, да и всего мира. А получив эти права ценой потери этого несовершенного, раннего социализма, они утеряли и реальные блага, и реальное влияние и на своем предприятии, и в своей стране, и во всем мире. Неплохая иллюстрация к выражению «Благими намерениями вымощена дорога в ад». А.А.Мальцев Природа брежневизма Брежневизм — «развитый социализм» по оценке официальной советской науки. А потому о социальном строе СССР лучше всего судить как раз по этому периоду. Большинство исследователей при оценке этого строя исходят из марксизма-ленинизма, который выделился из классического марксизма в результате Октябрьской революции. Октябрьская революция расходилась с прогнозами Маркса: 1) на ее момент считалось, что социалистическая революция в России возможна только при условии успешной революции в Европе (этого не произошло), 2) социалистическая революция по Марксу должна была произойти в наиболее развитой стране или группе наиболее развитых стран (Россия этому критерию не удовлетворяла). В результате эмпирическая реальность разошлась как с марксизмом, так и с марксизмом-ленинизмом. Разошлась в главном — марксизм-ленинизм утверждал неантагонистический характер советского общества, а эмпирическая реальность говорила о другом. Классово-антагонистический характер советского общества как раз в брежневские годы констатировался рядом исследователей: В. Ронкин и С. Хахаев «От диктатуры бюрократии к диктатуре пролетариата» (Ленинград, конец шестидесятых), в Горьком в 1968 г. пятеро студентов написали работу «Социализм и государство», в 1968 г. Ю. Вудка из Рязани написал брошюру «Закат капитала», В. Спиненко (Свердловск, 1971) написал работу «Рождение новых классов и борьба при социализме», в 1977 г. вышла работа А. Зимина «Социализм и неосталинизм» [1]. Классово-антагонистический характер советского общества становился все более очевиден, но не признавался официальной наукой. Все выдвигавшие эту идею оказывались под ударом политической полиции. Да и сегодня в отечественном марксизме имеется течение госкаповцев, которое отказывается признавать марксизм-ленинизм и на основе классического марксизма утверждает, что СССР находился в фазе капитализма, пусть и государственного — как раз на основании наличия в нем классовых антагонизмов и продажи трудящимися своей рабочей силы. Как пишет Д.Белл, «через 90 лет после смерти К. Маркса капитализм все еще господствует в западном мире, в то время как… коммунистические движения пришли к власти в основном в аграрных и доиндустриальных государствах, в которых «социалистическое планирование» стало … альтернативным путем индустриализации» [5. С. 496]. Еще на рубеже ХХ века подавляющее большинство промышленности было монополизировано [17. С. 315]. Маркс считал монополизацию (кооперацию капиталистических предприятий) «возможным коммунизмом» [22. С. 346-347]. Но монополизация сама по себе не является переходом в более прогрессивную формацию, хотя и позволяет предприятиям выживать во время кризисов — главной причины, создающей необходимость антикапиталистической революции [34. С. 326]. Основное противоречие капитализма, противоречие между общественным характером производства и частным характером присвоения (потребления), продолжало действовать и породило Великий кризис 1929 года. Для перехода к следующей формации необходимо изобрести новый способ производства — посткапиталистический. Все предположения Маркса на сей счет полностью гипотетичны. Неопределенно говорится только об обобществлении и отмене рынка. Но в том, что отмена рынка непосредственно возможна, сомневался еще Э. Бернштейн: «Буржуазные производственные отношения являются последней антагонистической формой общественного производственного процесса… Этой общественной формой завершается… предшествующая история человеческого общества… Невозможно доказать верность заключительной фразы и слова «последняя» в предшествующей фразе; это — только… предположения» [6. С. 11]. Что же до обобществления, то Маркс сделал такой вывод на основе диалектики, которая в принципе не позволяет делать численные прогнозы, только качественные. А раз так, то нет гарантии, что пресловутое всеобщее обобществление собственности (коммунизм) может наступить в ближайшее время. Возможно, до этого пройдет еще несколько веков. Насколько в выкладках Маркса обобществление необходимо является всеобщим? Что предсказал Маркс на самом деле? Быть может, вполне достаточно частичного обобществления? в программе Социалистической партии Франции, к примеру, говорится, что большинство собственности в современном мире является общественной, поскольку это либо собственность акционерных обществ, либо частные вклады в банки и пенсионные фонды, которые аккумулируют их (придают им общественный характер) и вкладывают уже затем в экономику. Итак, посткапиталистический способ производства. Монополии впервые в истории экономически так сильны, что могут создать подразделение для доработки изобретений [17. С. 319], т.е. ведомственные НИИ и КБ. Ранее ремесленников собрали в одной мануфактуре и наладили между ними разделение труда — возник капиталистический способ производства и скачкообразное увеличение производительности труда. Сейчас то же самое проделали с инженерами — началась НТР. Появилась новая пара классов: инженеры и номенклатура (менеджеры) — произошла революция менеджеров. (Кстати, Бернхем, выдвигая концепцию этой революции, отталкивался и от работ Троцкого, то есть использовал и опыт СССР.) Началось относительное сокращение рабочего класса при неуклонном росте числа инженеров — прежде всего в наиболее развитой стране мира, США. Как отмечает Белл, постиндустриальный сектор экономики растет, причем наиболее заметно растет научно-исследовательская деятельность и управление [5. С. 19]. «Но самое разительное изменение связано с экспансией профессиональной и технической занятости, — а такая деятельность требует образования на уровне колледжа, — которая растет вдвое быстрее среднего показателя. В 1940 году в США людей с профессиональной и технической подготовкой насчитывалось 3,9 млн.; к 1964 году это число возросло до 8,4 млн., и… к 1975 году их будет около 13,2 млн.; тем самым они станут второй по численности (после полуквалифицированных рабочих) среди восьми самых крупных групп населения страны… Если темп роста профессионального и технического класса в целом вдвое превышает средний темп роста рабочей силы, то увеличение численности ученых и инженеров идет втрое быстрее, чем общий рост трудящегося населения» [5. С. 22]. «Если с 1930 по 1965 год численность всей рабочей силы страны увеличилась приблизительно на 50%, то число инженеров возросло на 370%, а ученых на 930» [5. С. 293]. «В самой природе постиндустриального общества заложено то, что государство становится самым крупным работодателем в обществе» [5. С. 212]. Такой картиной эволюции постиндустриального общества отличаются не только США, но и СССР. Для полного развития посткапиталистической формации надо только устранить основное противоречие капитализма, то есть создать общественные фонды потребления (пособия по безработице) и регулировать платежеспособный спрос населения (регулярное повышение зарплат, превышающее уровень инфляции), чтобы блокировать кризисы неплатежей. Это и произошло во время революции Кейнса-Рузвельта [11. С.74-749]. Таким образом, сегодня мир находится в посткапиталистической формации, неважно, называть ли ее постиндустриальной или социалистической. Это формация классово-антагонистическая, но более прогрессивная, чем капитализм. Полагать, что может быть какая-то посткапиталистическая формация, которая одновременно является еще и фазой коммунизма – утопия. Нет решительно никаких эмпирических данных в ее подтверждение. Как раз об этой посткапиталистической формации пишет Г.Г. Водолазов, называя ее бюрократической. Это небольшое отличие от Бернхэма, который ввел термин «революция менеджеров», то есть тех же бюрократов или номенклатуры. Как отражение этого факта как раз в брежневский период появилась идея конвергенции, продвигавшаяся А.Д. Сахаровым. Члены брежневского Политбюро, как и позднейшие «реформаторы» времен перестройки, исходили из марксизма — в той мере, в какой они им владели. Совсем уж невежественными их назвать нельзя. Но они перестали быть теоретиками марксизма (доклады для них писали наемные специалисты), а сам марксизм-ленинизм ошибочно описывал реальность. Если бы во время перестройки реформаторы стремились только ввести рынок, но сохранить при этом постиндустриальное госрегулирование экономики, наша экономика была бы сегодня сильнейшей в мире. Именно то, что реформаторы гнались за симулякрами капитализма (сегодня нет ни одной капиталистической страны, которая являлась бы развитой — развиты только постиндустриальные страны), ввергло нашу экономику в перманентный кризис неплатежей. У нас катастрофически сжата денежная масса, то есть вернулся кризис предыдущей (капиталистической) формации, который на постиндустриальной стадии не должен был бы влиять на экономику. Об этом же говорит безобразно низкий уровень зарплаты — государство даже не пытается формировать платежеспособный спрос населения. «Общество двух третей» продолжает оставаться несбыточной мечтой. Комментарии к мнению А.А. Мальцева Комментарий Д.Б. Эпштейна А.А. Мальцев не приводит доказательств того, что СССР — эксплуататорское общество, в котором класс профессиональных управленцев (номенклатура) эксплуатирует всех остальных, кроме ссылок на материальные привилегии номенклатуры. Я же утверждаю и доказываю, что с начала 60-х годов, когда в результате реформ Хрущева в основном было покончено с эксплуатацией городом деревни, в СССР не стало эксплуататорских классов и слоев. Номенклатура же выполняла функции управления. Это сложный, квалифицированный труд, который должен быть высокооплачиваемым. Привилегии были формой такой оплаты ввиду дефицитов, имманентно присущих жесткой системе централизованного планирования. Об эксплуатации управленческой структурой всего общества можно говорить, лишь если: 1) эта структура систематически и существенно пренебрегает интересами общества и в своей деятельности на первое место ставит интересы, отличные от общественных, например, свои или интересы другого государства (компрадорская управленческая верхушка), или 2) если размеры присваиваемого этой верхушкой общественного продукта существенно превышают то, что было бы положено этой верхушке при оплате с учетом сложности и ответственности ее труда. Подробный анализ показывает, что руководство СССР осуществлялось, при всех ошибках и недоработках того периода, в интересах советского общества, как эти интересы в тот период понимались, а не другого государства или номенклатуры как таковой [35. С. 183-250]. Размеры доходов (с учетом привилегий) даже самой высокой категории номенклатурных работников не выходят за параметры оплаты высококвалифицированного труда. Они не превосходили средние доходы более, чем в 6–7 раз [35. С. 220-224]. А.А. Мальцев об откликах соавторов Указания на то, что марксизм-ленинизм с 1938 года официально был выведен из-под обычной в науке критики, то есть превратился в вероучение, верны, но проблема в том, что и Маркс, и Энгельс не придерживались общепринятой в науке эпистемологии [19]. А потому с научной критикой марксизма всегда были проблемы. Так, еще Э. Бернштейн заметил, что теория марксизма разошлась с имеющейся эмпирикой — в результате его обозвали ревизионистом, а дискуссия была свернута. То есть эта проблема возникла задолго до 1938 года. Представление об эксплуататорском характере советского строя было выработано в многочисленных дискуссиях, нелегально проходивших на физическом факультете КГУ в 70-е годы. О позиции Джиласа и Восленского я в те годы только слышал, познакомившись с их работами уже в перестройку. Еще в 1977 году была сформулирована ключевая идея, из которой я вывожу свой вариант марксизма: если капитализм возник в результате промышленной революции, причем основная эксплуатация падала на рабочих, то социализм (посткапитализм) возникает в результате НТР, и основная эксплуатация приходится на инженеров [20; 21]. Д.Б. Эпштейн признает эксплуатацию городом деревни в сталинские годы, но отказывается признавать антагонистический характер СССР в позднейшем. Он утверждает, что сложный высококвалифицированный труд номенклатуры должен быть высокооплачиваемым. Как он полагает, «об эксплуатации… можно говорить, лишь если… размеры присваиваемого… продукта существенно превышают то, что было бы положено… с учетом сложности и ответственности ее труда». А кто определяет, что было бы положено? Очевидно, что ни советское общество, ни рядовая масса членов КПСС не оказывали и не могли оказать никакого влияния на решения о размере этого вознаграждения. То есть размер вознаграждения номенклатуры за «более сложный и ответственный труд» определяла сама номенклатура. Кроме того, налицо подмена понятий. Если говорить о роли ученых в формировании пятилетних планов, то да — это сложный и ответственный труд. Но в том, чтобы давать указания академикам, нет ничего сложного и ответственного. Я бы даже сказал, что это безответственный труд — судя по результатам и по тому, что ответственности никто не понес. Чтобы призвать политбюрократию к ответственности, нужна как минимум демократия. Без нее ответственный труд автоматически превращается в безответственный. Партийной системы в СССР не было, а внутрипартийная демократия была уничтожена на Х съезде РКП(б) резолюцией о запрете фракций. В СССР существовала сложная система дискриминации рынков [18]. При переносе товаров (стоимостей) из одного сектора рынка на другой возникала прибавочная стоимость. Это именно система — система эксплуатации. В свете такого взгляда даже такой довольно важный для творческой интеллигенции в СССР термин, как выездной (невыездной), получает вполне строгое политэкономическое объяснение. Но лучше всего антагонистический характер СССР описывает сам Д.Б. Эпштейн: «недовольство …нарастало во всех слоях. ИТР, учителя, медицинские работники были недовольны сравнительно невысокой зарплатой… Будь в тот период… многопартийность, интеллигенция поддержала бы альтернативную КПСС партию социалистического направления». То есть народ в массе был недоволен не социализмом, а как раз эксплуатацией номенклатурой (политбюрократией) советского народа.
[1] Примечательно, что умер Кунаев 22 августа 1993 г. в с. Акши, том самом, которое было образовано слиянием бывшего совхоза Акчи и с. Балыкши. Литература комментарии - 0
Мой комментарий
|
Подписка
|
