Ранний опыт государственного строительства большевиков и Конституция РСФСР 1918 года    7   23000  | Официальные извинения    962   96761  | Становление корпоративизма в современной России. Угрозы и возможности    231   77937 

Наши авторы

ДЕЛЯГИН Михаил

ДЕЛЯГИН Михаил

статьи автора

Технологический социализм: метод сохранения разума и прогресса в обществе социальных платформ

 3  5005

Рассмотрены основные угрозы современному пониманию гуманизма и разумности, формирующиеся при переходе из информационного общества в общество социальных платформ. Показана объективная технологическая обусловленность перерождения капитализма в новую форму социализма. Обоснована ключевая роль российского общества при осуществлении этого перехода.

 

Человек выбирает коммунизм только после того, как испробует все остальные варианты и убеждается, что они не работают.

(Марк Евгеньевич Ткачук)

 

 

Информационные технологии против разума

 

            Радикальное изменение информационной среды в последние десятилетия не просто кардинальным образом изменило доминирующий в развитых обществах тип человеческой личности, но и создало прямую угрозу для самого сохранения разумности как таковой. 

            На протяжении всей человеческой истории, предшествовавшей информационной революции, разум молодых людей по мере их взросления формировался на основе усвоения и осмысления накопленного опыта, - конечно, и личного (особенно в неблагоприятных жизненных условиях), но прежде всего на основе опыта, накопленного предшествующими поколениями и их современниками. Этот накопленный в прошлом, отобранный и структурированный опыт люди получали как непосредственно, при общении с другими людьми, так и (причем по мере развития человечества во все большей степени) через передающиеся из поколение в поколение носители информации (прежде всего книги, но также и иные виды указанных носителей, включая не книжные формы художественных произведений).

Усвоение и осмысление опыта прошлого имело, безусловно, и  выраженную эмоциональную составляющую, но с сугубо операционной точки зрения эмоция оставалась не более чем инструментом, обеспечивающим лучшее закрепление изучаемого материала через механизмы эмоционального импринтинга. Основное содержание обучения (и, соответственно, формирования личности) закреплялось прежде всего при помощи постоянного упражнения и развития логических способностей.

Информационная революция кардинальным образом изменила эту ситуацию, как и многие иные, казавшиеся до нее (а многим по-прежнему кажущимся и сегодня, уже после нее) незыблемыми стороны человеческой жизни.

Современная молодежь – уже второе поколение людей, разум и характер которых формируется во взаимодействии прежде всего с музыкой и видеопродукцией (через разного рода гаджеты), транслирующей прежде всего не накопленный в прошлом опыт, а искусственную реальность, сформированную на основе разного рода фантазий (в целом, как правило, хаотической).

При этом непосредственным инструментом воздействия на личность в процессе ее формирования является в основном не закрепленная в устном или письменном слове (то есть действующая на основе логики и обращения ко второй сигнальной системе) информация, а эмоция, передаваемой быстро меняющимися музыкой и видеорядом (все реже статичной картинкой).

Воздействующие на эмоции видеоряд и музыка являются существенно более мягким (менее травматичным и поэтому менее устойчиво формирующим) инструментом формирования личности, чем собственный опыт или же прямое соприкосновение с чужим опытом (в виде общения с его носителями или художественными произведениями). Соответственно, и формируемые ими структуры мозга, отвечающие за ценности, предпочтения и характер в целом выражены значительно слабее и обладают существенно меньшей устойчивостью.

Вытеснение устойчивой логики, свойственной доиндустриальным обществам, хаотической и все более ускоряющейся сменой эмоций в процессе формирования молодого человека не закрепляет в сознании и в личности в целом устойчивые логические схемы, ценностные блоки и поведенческие паттерны. Это весьма эффективно обеспечивает, как мы видим на неуклонно расширяющемся круге примеров, предельно пластичный, вплоть до мозаичности, тип личности и переход к клиповому, а затем и к кликовому типу сознания. Описанный тип формирования личности драматически ослабляет саму возможность складывания устойчивых психологических структур, то есть устойчивой системы ценностей и предпочтений, способствуя нестабильности не только личности и ее поведения, но и самого общества, состоящего из подобных пластичных, мозаичных и неустойчивых личностей.

Вероятно, в значительной степени в силу описанной трансформации личности и ослабления роли сознания для человека эпохи информационной эры характерно общее (и весьма сильно пугающее) торможение второй сигнальной системы в пользу усиления роли первой, свойственной животному миру и управляющей организмом не осмысленными логическими умозаключениями в процессе целеполагания, а простыми выбросами гормонов через железы внутренней секреции [3].

            Однако принципиально важно, что искусственный, лишенный внутреннего единства, все более быстро и хаотически меняющийся и воздействующий на эмоции, а не на логику мир, в котором формировалась личность молодого человека после завершения индустриальной эпохи, при всех этих очевидных недостатках и даже пороках до формирования общества социальных платформ, в классическую информационную эпоху формировался самими людьми и потому нес на себе непосредственный отпечаток человеческого разума.

            С начала эпохи социальных платформ, то есть уже с 2020 года, этот хаотичный и эмоционализированный мир во все большей степени формируется уже не человеческим (пусть сколь угодно порочным, извращенным и злонамеренным) разумом, но искусственным интеллектом. Безусловно, последний учится на опыте массовых человеческих действий, в том числе и диктуемых разумом, однако, опосредуя влияние отдельных разумов и «разбавляя» их широким опытом случайных и рефлекторных человеческих взаимодействий, искусственный разум неминуемо снижает как человечность, так и разумность мира, формируемого им и, в свою очередь, оказывающего все большее, вплоть до решающего, влияние на формирование молодежи.

            При этом, усредняя влияние индивидуальных разумов на формирование молодых поколений, управляющие системы с искусственным интеллектом неминуемо тем самым и обедняют этот разумный вклад.

            Поскольку непосредственная задача всякой управляющей системы в информационном пространстве заключается в первичном привлечении внимания и последующем закреплении управляемого, ее формирующее воздействие на молодую личность максимально комфортно и минимально травматично (просто для того, чтобы не отпугнуть ее как потребителя) и, соответственно, слабо, ориентировано на подпороговое, не сознаваемое и не ощущаемое человеком воздействие. Это еще одна причина его неспособности формировать мало-мальски устойчивую структуру личности, пластичность которой вплоть до мозаичности будет таким образом при сохранении данной системы лишь усиливаться.

            В этих условиях вопрос о способности человека сохранить разум (то есть устойчивую способность к самостоятельному целеполаганию) становится без всякого преувеличения центральным, хотя и упорно игнорируемым пунктом глобальной повестки дня и превращается в реальную проблему существования и выживания, – как минимум, нынешней человеческой цивилизации, а возможно, и самого современного человека просто как биологического вида.

 

Формирование сознания индивида

в различных технологических укладах

 

Индустриальное общество

Информационное (1991-2019)

Общество социальных платформ (с 2020)

Основной источник материала, формирующего личность

Внешний, объективно существующий мир и другие люди

Другие люди

Системы управления с искусственным интеллектом

Основной тип информации, на основе которой формируется личность

Накопленный опыт

Фантазии человека

Моделирование компьютера

Основной тип восприятия формирующей личность информации

Логика

Эмоции

Основные инструменты формирования личности

Осмысление своего и чужого (через общение, книги и художественные произведения) опыта

Эмоциональное восприятие хаотично меняющегося потока разрозненных образов, транслируемых все более короткими музыкой и видеорядом

Основной принцип формирования личности

Усилие над собой

Расслабление

Основной формируемый тип личности

Ценностно ориентированный

Пластичный вплоть до мозаичности, все время меняемый все новыми эмоциями

 

 

Смерть логики и последствия этого

 

            Компьютер как овеществленное выражение предельно формализованной логики, особенно по мере развития социальных сетей и проникновения их во все стороны нашей жизни в процессе формирования «Интернета всего», делает людей равными по доступу к ней. В силу объективной невозможности конкурировать за равно доступный всем ресурс (в третьей среде обитания человека – социальных сетях - доступ к компьютеру является аналогом доступа к воздуху в первой, природной среде обитания; конкуренция за доступ к чистому воздуху естественна, а к воздуху вообще возможна только крайне короткое время) люди и организации, которые традиционно конкурировали друг с другом именно на основе логических построений, лежащих в основе традиционного мышления, все в большей степени переносят конкуренцию между собой в непривычные нам, нетрадиционные формы внелогического мышления.

            В результате конкуренция во все больше степени реализуется именно через эти, для массового мышления принципиально новые, формы - через интуицию и разного рода озарения (на административном воляпюке выспренно именуемом «форсайтами») либо через весьма оригинальные и сложные логические схемы, которые еще не успели закрепить в компьютерных алгоритмах.

            Однако конкуренция на основе последних представляется не более чем обреченными на поражение «арьергардными боями» традиционной формальной логики и основанного на ней человеческого общества, так как с формированием искусственного интеллекта и по мере его развития компьютеру становятся доступны все более оригинальные логические схемы (которые, как минимум, существенно сложнее доступных восприятию подавляющего большинства людей).

В результате конкуренция между людьми и образуемыми ими организациями в основном (так как конкуренция между системами управления с использованием искусственного интеллекта разной мощности может вестись на основе логики, хотя и недолгое время, так как более мощный искусственный интеллект неизбежно обеспечит победу «своей» управляющей системе) переместилась в сферу внелогического мышления, - прежде всего, в сферу интуиции.

(Приоритет интуиции, то есть внелогического постижения истины, насколько можно судить в настоящее время, при помощи прямого «подключения» индивида к информационному полю, представляется очевидным в связи с очевидной бесплодностью при решении сложных практических задач всех других форм внелогического мышления, начиная с мистического.)

            Между тем современная педагогика, несмотря на очевидность наблюдаемой уже как минимум на протяжении жизни целого поколения потребности, до сих пор не демонстрирует способности воспитывать в детях навыки интуитивного мышления, подобной в полной мере освоенного ею воспитания логического мышления.

            Нет сомнения, что со временем массовая педагогика освоит достижения советской экспериментальной педагогики 60-х годов и сможет решить эту проблему, обеспечивая повсеместное развитие в детях творческого начала, базирующегося на интуицию. Однако для этого массовая педагогика как минимум должна прекратить свою системную деградацию, обусловленную в тактическом плане примитивизацией управляющими системами чрезмерно усложнившихся для их возможностей обществ [5], а в стратегическом – формированием структуры общества социальных платформ, нуждающегося лишь в крайне ограниченном круге специалистов, способных к критическому мышлению и даже к обучению как таковому [4].

            Пока эти факторы деградации педагогики не изжиты (а они не будут изжиты, так как носят вполне объективный характер), неспособность массово и гарантированно воспитывать в детях все более остро необходимые им навыки интуитивного мышления обеспечивает не просто воспроизводство, но и непрерывное обострение кризиса всего социума, органически не способного обеспечить своим членам необходимую адаптацию в условиям их жизни.

            Помимо этого, представляется принципиально важной столь же органическая неспособность современных систем управления управлять интуитивно мыслящими (то есть творческими) людьми. Это отнюдь не специфика информационной эпохи: она наблюдается во вполне очевидном и открытом виде самое позднее с конца 30-х годов (то есть с того самого момента, когда управляющие системы, столкнувшись с качественным усложнением инженерных и сугубо управленческих задач, да еще и на фоне резкого увеличения масштабов производства, ощутили категорическую потребность в создании значительных коллективов интуитивно мыслящих людей, - и, соответственно, в выработке надежных принципов и алгоритмов управления ими).

            Массово доступного, технологичного и потому универсального способа решения этой проблемы с того времени так и не выработано, поэтому можно обоснованно предполагать, что она носит органический характер и присуща системам общественного управления как таковым.

Соответственно, в нынешних условиях это объективно обеспечивает практически неустранимый, неумолимо и стремительно нарастающий кризис управляемости буквально «в каждой точке» современного общества [3].

Естественной реакцией управляющих систем на видимую нерешаемость данной проблемы и становится, насколько можно судить в  настоящее время, отстранение от реального участия в принятии решений не поддающейся управлению части общества, то есть прежде всего интуитивно мыслящих, творческих людей.

Но лишь «прежде всего» их! – потому что управлению в целом перестают поддаваться внелогически мыслящие люди, а в силу смерти логики по вполне объективным причинам, описанным выше, таковых (не продуктивно мыслящих на основе интуиции, а не способных к логике и потому в принципе не продуктивных людей) становится все больше, а среди молодежи они и вовсе образуют нарастающее большинство.

В результате они отодвигаются от принятия решений не только в силу неуправляемости и непредсказуемости, создающей неприемлемую угрозу для управляющих систем, но и в силу простой справедливости – непродуктивные люди, не способные вносить позитивный вклад в развитие общества, не должны иметь возможность влиять на его перспективы.

(Абсурдное сужение этого принципа либертарианцами до сугубо бюджетных аспектов не имеет оправдания, так как человек, не платящий налоги из-за бедности или неучастия в хозяйственной деятельности, вносит вклад в развитие общества «другими валютами» - воспитанием детей, поддержкой пожилых, поддержанием в социуме определенных настроений и хотя бы простым соблюдением общественного порядка; однако самоустраняющиеся из жизни общества представители поколения «ранимых эгоцентриков», не способных к систематическому труду в любой форме и сфере в том числе из-за атрофии воли, не имеют никакого права делать все общество заложником своей ничтожности.)

Вполне очевидно, что отстранение от участия в управлении, сколь угодно несовершенного и эпизодического, большинства соответствующего общества означает смерть демократии, столь же очевидную и открытую, как описанная выше смерть логики, - которая еще более усугубляет кризис управляемости современных обществ.

            В этом отношении структура общества социальных платформ при всей своей пугающей элитарности, лишении каких бы то ни было реальных прав абсолютного большинства членов общества и, соответственно, неспособности к саморазвитию т обреченностью на гибель в силу утраты технологий жизнеобеспечения представляется объективно обусловленным и, более того, единственно возможным и категорически необходимым ответом не только на смену доминирующих технологий, но и на порождаемый  этой сменой глубочайший социальный и управленческий кризис.

            Нежизнеспособность же этой системы и ее априорная недолговечность качественно усиливает угрозу вероятного самоуничтожения человеческой цивилизации.

 

 

Самоликвидация рынка и потребителей

 

            Поразительно, но в современных условиях отменяющая не только свободы и права личность, но даже и саму личность структура общества социальных платформ видится феноменом гуманизма, способствующим (пусть и неизбежно временно) спасению людей от уничтожения пока еще господствующими и все более людоедскими рыночными мотивациями.

            В самом деле: нарастающая сверхпроизводительность информационных технологий привела к драматическому сокращению числа людей, необходимых для производства потребляемых человечеством материальных и нематериальных благ.

            Пока главными субъектами мировой политики были государства, они сдерживали технологический прогресс, исходя из соображений поддержания социальной стабильности. Однако уничтожение Советского Союза, среди других катаклизмов, окончательно перевело государства в подчиненное сформировавшемуся на его руинах глобальному бизнесу (в том числе потому, что естественная монополия государства на содержание вооруженных сил на том историческом этапе утратила свой смысл вместе с  исчезновением пусть даже фиктивной «советской военной угрозы»).

            Поскольку глобальный бизнес (как и любой бизнес в целом) считает вопросы занятости и социальной стабильности не имеющими к себе отношения («для этого у нас есть региональные менеджеры… вы зовете их президентами и премьер-министрами»), сдерживать технологический прогресс стало незачем, - и численность лишних людей стала резко увеличиваться.

            Специфически коммерческий взгляд на проблему, свойственный глобальному бизнесу, в полном соответствии с исторически буржуазным антифеодальным принципом «кто не работает, тот да не есть» требует привести уровень потребления людей в соответствие с объемом приносимой ими пользы.

            При этом разрыв между производимым и потребляемым максимален отнюдь не у нищих Африки, Южной и Юго-Восточной Азии, с трудом выживающих менее чем на полтора доллара в день, а у респектабельного среднего класса относительно развитых стран.

            Соответственно, он и идет «под нож» прежде всего, утилизируясь на первом этапе в социальном плане, при помощи драматической редукции потребления и массового обнищания. (Весьма существенно, что сентиментальные дискуссии о потенциальной возможности сохранения уровня его потребления и, соответственно, его сохранения как социального феномена были раз и навсегда прекращены уже обострением глобального финансового кризиса 2008-2009 годов; угроза богатствам западных элит просто не оставила места ни сантиментам, ни простому человеческому сочувствию.)

            При этом сокращение спроса отнюдь не решает проблемы, так как совершенствование технологий продолжает сокращать численность людей, необходимых для производства, - а сжатие спроса, сдерживая рост производства при сохранении тенденции роста производительности труда, лишь усугубляет тенденцию уменьшения численности нужных и, соответственно, увеличения численности лишних людей.

            Поэтому рыночная парадигма требует неуклонного сокращения численности людей: на первых этапах лишь тех, у кого потребляемое заметно превышает производимое, но в перспективе – всех людей как таковых без сколь-нибудь значимого по своим масштабам исключения.

            Впрочем, это потенциальное людоедство быстро блокируется разрушением рыночных отношений как общественной доминанты. Ведь современный рынок ориентирован на спрос прежде всего среднего класса развитых стран; сжатие этого спроса в силу обнищания среднего класса разрушает рыночную организацию развитых (в первую очередь западных) обществ как таковую и превращает их в общества распределения, - и это следует признать наиболее гуманистичным из реалистичных вариантов решения проблемы лишних людей. А задачам распределения наиболее полно соответствует именно предельно централизованная структура обществ социальных платформ.

            С другой стороны, западная демократия (какой бы формальной она ни была), как и рыночный спрос, опирается на средний класс и с его размыванием рушится, - правда, уже не в распределительную систему, а в информационную диктатуру.

            Катализатором описанных переходов: экономического (от рыночной экономике в мир распределения), политического (от несовершенной демократии к информационной диктатуре) и интегрирующего их социально-технологического (из информационной эпохи в эру социальных платформ) – стало коронабесие, развернутое в 2020 году.

            Именно оно стало непосредственным инструментом формирования общества социальных платформ - жесткой пирамиды власти, отказывающейся от рынка в пользу прямого, основанного на диктате распределения и от свободы индивида (которую он больше объективно не способен реализовывать в силу разрушения личности информационными технологиями) – в пользу погружения в индивидуальный кокон обеспечивающих его комфорт в основном позитивных эмоций.

Таким образом, пресловутый «электронный концлагерь», шокирующий традиционалистов, является (разумеется, лишь на первом этапе) формой защиты человека от его собственной стремительной трансформации, с точки зрения прошлого, связанного с технологическим прогрессом, являющейся прежде всего деградацией.

Понятно, что это паллиативный и неизбежно временный выход, так как деградация человека неминуемо (причем весьма быстро, и не только по историческим меркам) лишит человечество возможности даже поддерживать хотя бы этот «концлагерь».

 

 

Постановка задачи: сохранение разума личности

 

            Сохранение технологического прогресса является условием сохранения человечества. Его сколь угодно значимая остановка неминуемо из временной станет окончательной, позволяющей массовую деградацию, которая через некоторое время просто не позволит сохранить даже самые необходимые системы жизнеобеспечения.

            Между тем сегодняшняя перспектива именно такова, и в основе ее – деградация личности, кажущаяся в условиях развития систем управления с искусственным интеллектом объективно обусловленной.

            Между тем эта деградация представляется неизбежной лишь в условиях доминирующей сегодня капиталистической, ориентированной на частную прибыль и в целом частное благо мотивации (другой массовой устойчивой мотивации современное вышедшее из обветшалого кошелька капитализма общество не знает и не может себе даже вообразить).

Выход заключается в восстановлении разрушаемой сегодня, насколько можно судить, информационными технологиями и созидаемым обществом социальных платформ самой личности человека. Это, в свою очередь, объективно требует восстановление его осмысленного, то есть направленного на достижение внешних по отношению к нему результатов, творческого начала путем формирования новой, не ориентированной на прибыль и в целом частное благо массовой и при этом устойчивой мотивации.

            Принципиально важно, что базовая структура общества обозримого будущего – предельно централизованный мир социальных платформ - представляется объективно обусловленной доминирующими технологиями и потому в принципе не поддающейся сколь-нибудь значимой корректировке.

            В то же время, насколько можно судить в настоящее время, при сохранении современных тенденций она обречена на уничтожение в силу деградации образующих ее технологий лишь в силу деградации личности как ключевого элемента общества.

            Слабость, пластичность и мозаичность личности отнюдь не отменяют возможности ее творчества на благо общества (тем более, что в силу все более интуитивного характера это творчество требует все меньше волевых усилий, все более приближаясь к детской игре и становясь все более доступной и слабой личности).

            Таким образом, формулой сохранения социальными платформами технологического развития и, соответственно, формулой самосохранения человечества, является способность социальных платформ организации творчества личности на общее благо.

В устроенном на основе этой способности жизнеспособном обществе слабая по своим морально-волевым качествам и даже, возможно, слабеющая личность, замкнутая в коконе комфорта, тем не менее успешно и с удовольствием, пусть даже за преимущественно эмоциональное и моральное вознаграждение, занимается творчеством, нужным всей платформе, а та организует и направляет это творчество.

            Мы видели выше, что организовать такое творчество на частное благо, на благо самой личности в обществе социальных платформ объективно невозможно в силу его жесткости и централизации, раздавливающей частное благо как таковое; шанс имеет только творчество на общее благо, - а это требует коренного преобразования мотиваций не только самой личности (это более чем по силам современным технологиям социальной инженерии), но и прежде всего самого общества в целом.

            Общество в целом должно наконец признать себя выше личности и перейти к развитию на основе прежде всего собственных общественных, а не частных интересов.

            Такое признание и такой переход будут означать переход от капитализма (пусть даже уже умершего и существующего лишь в виде куколки для вылупляющейся из нее бабочки, - но сколько раз мы видели мертвых бабочек, убитых слишком жесткой куколкой!) к социализму: новому, продиктованному не самопожертвованием, но господствующими технологиями, - и потому несравнимо более жизнеспособному, чем прежний.

Как совершенно справедливо указывал В.И.Ленин еще в 1917 году, по сути просто описывая происходящее вокруг, коренное отличие социализма от капитализма заключается отнюдь не в форме собственности, так как ради выживания и сохранения своей власти буржуазия поразительно (для стороннего наблюдателя) легко идет на национализацию крупной собственности, ограничивая таким образом саморазрушающий эгоизм ее владельцев, становящийся в определенных исторических обстоятельствах угрозой ее фундаментальным классовым интересам.

Социализм, - учил Ленин в далеком 1917году, - отличается от капитализма прежде всего направленностью  власти, ее мотивацией: стремится ли она к общему, народному или к частному, исключительно собственническому благу.

Общество социальных платформ создает ситуацию, когда указанная смена мотивации власти от частного блага к общему становится условием выживания всего человечества.

И, поскольку социальных платформ, тренирующих каждая свой искусственный интеллект, в распадающемся на макрорегионы мире будет несколько (как минимум, в США, Китае и Индии, - и, если мы справимся со своей исторической задачей, и в России, а возможно, и в Англии, уже пытающейся паразитировать не только на исламском, но и на западном мире), как минимум одна из них (хотя скорее всего, просто все – в силу технологической обусловленности описываемых процессов) сможет осуществить указанный переход, - и стать будущим для всего человечества.

            Однако осознание объективной обусловленности того или иного процесса, сколь угодно позитивного, не только не снимает с повестки дня вопрос о практической реализации этой закономерности, но и, напротив, предельно обостряет его. Ведь без механизма практической реализации никакая объективная закономерность не воплотится в жизнь и вполне может, несмотря на весь свой объективный характер, так и кануть в Лету, не реализовавшись (или реализовавшись в предельно извращенной форме): объективность отнюдь не означает предопределенности.

            Под воздействием же чего произойдет описанный выше процесс перехода от примата частных ценностей к примату общественных? Какому из развивающихся сейчас процессов следует помогать на практике, чтобы через восстановление творческой активности человека, направленной на общее благо, вырвать его из индивидуалистического, а значит, животного состояния, в которое погружает его капитализм социальных платформ (цифровых экосистем), обеспечивая общую деградацию и почти обеспечивая таким образом самоубийство?

            Парадоксально, но катализатор, включающий механизм предпочтения общественных интересов частным, всегда один: это чудовищные бедствия, пробуждающие инстинкт коллективного самосохранения. Этот катализатор предельно жестко разделяет любое общество на выбирающих личное благо и потому погибающих в разбегании в социальную пыль, - и выбирающих благо общее и потому в целом выживающих и продлевающих себя в будущее (ибо спастись в условиях социальных катастроф можно только сообща, только в коллективе).

Именно этот катализатор неосознанно, решая узкие задачи сохранения своей власти, активировали на полную мощность с переходом в новую эпоху наиболее прогрессивные (при всей своей чудовищной аморальности и ясно осознаваемом желании социального регресса) представители глобального управляющего класса. (Непосредственными инструментами данной активации стали сначала коронабесие, а затем и предельное обострение украинской катастрофы, которым англосаксонский мир пытался ликвидировать в качестве значимых глобальных субъектов Россию и континентальную Европу, а последняя – первую.)

            На личностном уровне механизмом включения указанного катализатора является, с одной стороны, разрушение «зоны комфорта» (и энергия, развиваемая личностью для возвращения в нее, тем выше, чем менее достижимой является эта задача [1]), а с другой – наличие структурированного и осознаваемого внешнего конфликта с другими, заведомо несовместимыми с личностью общественными системами. Такой конфликт вынуждает личность консолидироваться с другими, даже чуждыми ей, в рамках «своего» общества и тем самым строить это общество. Осознаваемость же внешнего конфликта неминуемо включает интеллект личности, каким бы слабым он ни был, и вынуждает тренировать его, поддерживая тем самым разумность.

            Результатом стимулирования индивидуальных инициатив, направляемых (при поддержке социальной платформы, но непосредственно самими личностями) на общее благо станет формирование принципиально новой формы социализма, которую можно назвать технологической.

Если прошлая, советская попытка потерпела поражение, так как опиралась на недостаточно развитые производительные силы всего человечества (и в этом Плеханов, Каутский и прочие оппортунисты более чем столетней давности с исторической точки зрения оказались в конечном итоге правы), то теперь она непосредственно вырастает из современных технологий.

            Более того: она под страхом гибели принуждает наполнить их качественно новым, противоестественным для капитализма, но естественным для человека гуманистическим содержанием.

            Победа отнюдь не предопределена (точно так же, как не были предопределены перерождение и гибель советского социализма) – умирающий глобальный спекулятивный финансовый капитал, опираясь на своих пособников – одичалых строителей «блатного феодализма» в России – еще вполне силен и потому способен уволочь с собой на тот свет всю нынешнюю, весьма наглядно деградирующую человеческую цивилизацию.

Поэтому вопрос о выживании России и, соответственно, всего современного человечества, без всякого сомнения, остается открытым.

Но технологические предпосылки для нормализации человеческой жизни создаются на наших глазах – и во многом с нашим непосредственным (хотя, как это обычно бывает, и с неосознанным) участием.

 

 

Освобождение от механизма самоуничтожения

социализма - бюрократии

 

Стремление человека к свободе и самореализации объективно требует создания для этого необходимых условий, для чего нужно масштабное перераспределение общественных ресурсов, причем не только от богатых к бедным, но и от людей трудоспособных к не- или менее трудоспособным - инвалидам, пожилым и молодым. Главное же, что частные ресурсы членов общества должны тратиться на достижение общественных целей, в первую очередь на обеспечение технологического прогресса и на создание разного рода инфраструктур.

Ведь свобода - это прежде всего именно избыточность инфраструктуры.

Объективная необходимость значительного перераспределения требует осуществляющей его масштабной бюрократии, являющейся ахиллесовой пятой социализма индустриальной эпохи. По объективным причинам, в силу своей колоссальной численности, иерархической структуры и дисциплинированности такая бюрократия неминуемо начинает осознавать себя в качестве класса (причем правящего) и, захватывая власть, разрушать социализм как стремящуюся к свободе и справедливости общественную систему и само общество.

Социализм уничтожается распределительной бюрократией, созданной им для своей собственной самореализации, но воспринимающей его непримиримо враждебная ей политическая и идеологическая система.

Это выглядит парадоксом лишь со стороны: созданная для распределения общественных ресурсов бюрократия уже в третьем (а порой и во втором) поколении привыкает считать эти ресурсы своими и начинает воспринимать свою общественную функцию как неоправданное расточительство, как лишение себя того, что могло бы быть ее собственностью. Стремление оформившейся в правящий класс бюрократии («партхозноменклатуры») [2], необходимой для распределения общественных ресурсов, к владению тем, что она распределяет, то есть не просто к использованию общественных ресурсов в личных целях, но и в прямом захвате их с передачей по наследству, явилось непосредственной причиной гибели социализма.

Не менее важно, что распределяющая бюрократия расточительна и не склонна к экономии в силу самой природы выполняемых ею общественных функций. Распределяя общественное, она неминуемо распределяет его как чужое и не стремится потому к его сбережению. Более того: эта особенность становится органически присущей ей и переносится ею затем и на собственное имущество: в момент и после уничтожения ею социализма она расточает украденное ею для себя у общества почти точно так же, как до того расточала общественное.

Поэтому социализм оказывается расточительным обществом, - и приходящий ему на смену «дикий капитализм» распределяющей бюрократии не становится производительным и остается расточающим не только по внешним причинам, связанным с глобальной конкуренцией и неминуемо компрадорским характером этой бюрократии, но и в силу своего собственного генезиса.

Социализм индустриальной эпохи обречен на поражение в глобальной конкуренции в силу своей расточительности, - и она остается одним из факторов неконкурентоспособности возникающей на его руинах в форме грабительской квазигосударственности экономической колонии.

Но значимость распределяющей бюрократии, обрекающей такой социализм на фундаментальную неконкурентоспособность и в конечном счете на гибель, обусловлена спецификой индустриальных технологий (при которых, в частности, экономический эффект от сбережения ресурсов, ориентация на которых свойственна индустриальному социализму в его прогрессивной фазе, всегда в общем случае ниже эффекта от их инвестирования, свойственного капитализма [3]).

Социализм, порожденный на заре индустриальной эпохи коллективной волей восставших против несправедливости людей, опередил возможности своего технологического базиса и был вдавлен последним во всевластие распределяющей бюрократии, обусловившей авторитаризм и подавление инициативы, которое обернулось в том числе и фатальным подавлением технологического прогресса.

Современные информационные технологии, ужесточая конкуренцию по сравнению с индустриальными, порождают несправедливость и, соответственно, возможность протеста против нее в еще большем масштабе.

В то же время они кардинально упрощают не только учет и контроль, исключительную важность которых для социализма (как для всякой распределяющей системы) подчеркивал еще Ленин, но и демократические процедуры, которые благодаря им могут стать не только постоянными и всеобъемлющими, но и исключительно дешевыми, почти бесплатными для общества.

Конечно, контроль за информационной инфраструктурой общества позволяет осуществлять и тотальный контроль за ним самим, причем со стороны значительно более узкого сообщества, чем в индустриальную эпоху, что является объективным ограничением демократии и внутренним противоречием народовластия. Но на фоне проблем, которые несут информационные технологии обычной демократии, которую они практически разрушают, эти проблемы сравнительно невелики.

Безусловно, какие-то общества будут захвачены и подавлены информационной диктатурой, опирающейся на формальную демократию, при помощи установления контроля за информационной инфраструктурой. Но эта угроза сопоставима с угрозой диктатуры при традиционных демократиях, - и большинство обществ, вероятно, найдут против нее противоядие и благодаря этому сумеют выжить.

Общество, стремящееся к совместному развитию личностей, значительно менее предрасположено к возникновению информационной диктатуры, чем традиционное рыночное, основанное на частной собственности и стремящееся к индивидуальной эффективности за счет максимального подавления всех остальных. Таким образом, современные информационные технологии дают социализму объективное преимущество перед капитализмом, - и в этом еще одно их принципиальное отличие от технологий индустриальных.

В информационном обществе качественное упрощение учета и контроля, как и процесса управления в целом, резко сокращает по сравнению с индустриальным обществом численность требуемой для распределения бюрократии и этим лишает ее возможности стать доминирующим слоем и тем более классом. Таким образом, социализм освобождается от своей ахиллесовой пяты: она становится слишком маленькой.

Инфраструктура распределения общественных ресурсов, облегчаясь, упрощаясь и удешевляясь благодаря информационным технологиям, утрачивает возможность разрастись настолько, чтобы раздавить и похоронить под своей массой стремящееся к справедливости и развитию личности общество. И это создает возможности возрождения этого стремления в виде нового социализма на качественно новой технологической базе.

Кажущаяся проблема заключается в индивидуализации, порождаемой информационными технологиями, разобщающей людей и лишающей их способности к коллективным действиям, будь то борьба за свои права или развитие личности.

Но этот этап технологического прогресса человечество уже оставило или, как минимум, оставляет позади. Так же незаметно, как почти 30 лет назад мы вошли в эпоху информационных технологий, мы уже вошли и в следующий период - господства социальных технологий, выросших из информационных, объединяющих атомизированных на предыдущем этапе людей в общественные организмы и позволяющие управлять последними как целостностями. Как мы уже видим на примере многих государственных переворотов, социальные технологии позволяют преодолевать порождаемую информационными технологиями разобщенность людей в целях обеспечения коллективных политических (и в целом общественных) действий.

Пока эти действия еще остаются кратковременными, нацеленными на достижение разового результата, однако по мере развития социальных технологий увеличение их эффективности, насколько можно судить в настоящее время, позволит решить эту проблему.

Таким образом, информационные и следующие за ними социальные технологии освобождают социализм как идею достижения справедливости за счет  коллективного развития личностей от неотъемлемо присущих и в итоге убивающих его пороков, свойственных индустрии, и этим превращают его из преждевременно реализованной утопии в практическую возможность.

В условиях краха традиционных рынка и демократии это делает социализм категорической необходимостью, в прямом смысле слова условием выживания всего человечества.

 

 

Кто наполнит социальные платформы

гуманистическим содержанием?

 

            Найти и показать остальным выход из складывающегося в настоящее время исторического тупика, даже при всей (нельзя исключить, что и кажущейся) очевидности этого выхода, способно далеко не всякое общество.

            В начале «не календарного – настоящего ХХ века» потрясения, охватившие развитые в то время страны, показали, что простая покупка рабочего класса за счет интенсивной эксплуатации колоний даже в сочетании со сколь угодно эффективной социальной инженерией позволяет обеспечивать социальную стабильность лишь на ограниченное время. Огромные накопленные ресурсы позволяют сглаживать внутренние противоречия, не позволяя им таким образом стать источниками развития, и, загоняя их внутрь системы и позволяя не разрешать их вплоть до их неминуемого обострения, ведут тем самым к стагнации, чреватой катастрофическими сломами.

            Таким образом, развитые колониальные (как и неоколониальные) общества настолько богаты, что могут быть раздавлены своим собственным богатством. Надежная в стратегическом отношении стабильность достигается только тактической нестабильностью - постоянным развитием, прежде всего технологическим прогрессом, достижимым в развитой рыночной экономике исключительно под влиянием внешнего стимула, внешнего противоречия, порождаемого и устойчиво поддерживаемого выломившимся из капиталистической (и в целом рыночной) системы «раздражителем».

            Понятно, что выход не может быть найден и бедными обществами – у них просто нет и в принципе не может быть шанса сосредоточить в своих руках минимально достаточные для создания принципиально новой исторической модели интеллектуальные и материальные ресурсы.

            Существенным исключением из будущего авангарда человечества являются культурно замкнутые на себя общества, не склонные к систематической экспансии (это прежде всего Индия; Китай же, становясь второй, а во многом уже и первой глобальной державой, старается преодолевать замкнутость своей культуры), а также ирригационные общества, какими бы богатыми они ни были (а вот это уже в первую очередь именно Китай).

            Причина принципиальной ограниченности возможностей ирригационных цивилизаций заключается в их историческом формировании в виде своего рода «социального автомата», обуславливающем полное подчинение личности обществу вплоть до растворения в нем, так как вне общества личность обречена на почти мгновенную гибель – просто из-за отсутствия доступа к воде.

            Это предельно ослабляет противоречие между исторически ирригационным обществом и образующими его личностями, что способствует стагнации (пусть сколь угодно гармоничной), но отнюдь не развитию.

            В рамках самой личности также практически отсутствует внутренняя противоречивость, являющаяся единственным надежным источником развития, так как полностью коллективистская культура индивида совершенно не противоречит его бесправному положению в рамках общества социальных платформ (и даже в доведенной до абсурда варианте последнего – в «электронном концлагере»).

            Выход всему человечеству способна показать только та цивилизация, для которой жесткие рамки общества социальных платформ создают нестерпимое в прямом смысле этого слова противоречие, причем на уровне не только общества в целом, но и каждого образующего это общество индивида (вступая в непримиримый конфликт с самой общественной культурой и с культурной матрицей всякой личности).

            Это либо русская цивилизация, лишенная после уничтожения Советского Союза своей исторической субъектности, либо вновь формирующаяся в настоящее время в рамках англо-турецкого проекта Великого Турана [4] тюркская цивилизация, по своим формальным качественным характеристикам близкая к русской до такой степени, что на авансцене истории может находиться лишь одна из них, но никоим образом не обе одновременно. (Это связано с тем, что культурно примыкающие к ядрам этих цивилизаций народы в силу близости этих цивилизаций могут выбирать, на кого ориентироваться, - оставляя тем самым менее привлекательную на данном историческом этапе цивилизацию «голой», лишенной значимых ресурсов и, соответственно, лишенной возможности бороться за лидирующие позиции в мире.)

            В настоящее время русская цивилизация технологически и ресурсно (за счет советской инерции и культурной склонности к технологиям) опережает формирующуюся тюркскую, но мотивационно и организационно остается неизмеримо слабее ее, так как до сих пор все еще не восстановила своей исторической субъектности. (Правда, в случае провала Эрдогана на объявленных им досрочных президентских выборах и перехода к власти в Турции проамериканских и, соответственно, антибританских сил глобальный проект Великий Туран также лишится необходимой субъектности, - а заодно и необходимых ресурсов.)

            В то же время тюркский проект объективно не сможет стать лидером человечества в силу своего неискоренимо этнического и регионального характера. Органическое отсутствие в нем универсальности, то есть способности принимать и превращать в своего носителя любой сторонней идентичности, автоматически кладет ему пределы.

Он может конкурировать с русской цивилизацией за народы и территории, он может создавать реальную угрозу самому ее существованию, - но стать лидером человечества, показывающим ему выход из исторического тупика он, в отличие от нее, по самой своей природе органически не способен.

            Кроме того, русская цивилизация в силу своей глубокой внутренней противоречивости почти идеально соответствует сформулированной выше потребности в наличии постоянного внутреннего источника развития, не позволяющего примириться с жесткой формальной конструкцией общества социальных платформ («цифровых экосистем»).

В самом деле: наиболее популярная особенность русской культуры заключается в поразительном, глубоко диалектическом единстве и борьбе черт европейской и азиатской культуры[1].

Вся наша история представляет собой борьбу весьма хорошо осознающего себя индивидуализма (а русские порознь являются значительно большими индивидуалистами, чем даже американцы) и неосознаваемой им его же потребности в насильственном внешнем объединении. Победа любого из двух начал дестабилизирует и даже разрушает кажущееся самым устойчивым и самым благополучным общество, оказываясь в результате неизбывно временной.

Эта жесточайшая внутренняя борьба представляет собой постоянную, неизгладимую особенность русской культуры и, вероятно, одну из фундаментальных движущих сил развития ее и всего российского общества.

            Ее происхождение исторически предельно прозрачно.

Крестьянские хозяйства, в которых складывалась русская культура, экономически были по-европейски самодостаточными[2]. Это в ирригационных цивилизациях (условной Азии) системы коллективного земледелия превращали общество в единый социальный автомат, работающий под страхом неизбежной физической смерти, а выживание заметного числа обособленных хозяйств было невозможно. Наши же индивидуальные хозяйства прекрасно могли обойтись без внешней помощи и были полностью готовы стать первичной ячейкой общества, как в будущих развитых странах Европы.

            Однако, будучи полностью самостоятельны внутренне, эти хозяйства были исключительно уязвимы внешне. Нападения кочевников и разбойников (которым пространства и растянутость коммуникаций давала в европейской части России значительно больше шансов, чем в остальной Европе), постоянные княжеские усобицы, а затем и татаро-монгольское иго создавали категорическую необходимость внешней защиты этих хозяйств, требовали их постоянного принудительного объединения перед лицом внешних угроз.

            Принудительное внешнее объединение свободных внутренне элементов – вот историческая и практическая формула русской цивилизации и, далее, российского общества, выражающая движущее и развивающее его, органически присущее ему внутреннее противоречие.

            Наиболее важное проявление этой особенности заключается в органическом, хотя и противоречивом сочетании ценностей солидарности и коллективизма как в коллективах, так и в отдельных личностях: «индивидуальный коллективизм». Каждая группа в нашем обществе одновременно раздирается изнутри острейшей конкуренцией и является скрепленным солидарностью монолитом в конкуренции с другими.

С экономической точки зрения приведенная выше формула русской цивилизации выглядит как «индивидуальное исполнение коллективных обязанностей».

            Конечно, каждый человек является членом нескольких групп, которые конкурируют между собой за его силы и время, не говоря уже о доминирующей лояльности. В отличие от институциональной по своей природе западной цивилизации у нас эта конкуренция не институционализована, а часто и вовсе не упорядочена. Это пространство беспорядочно переплетенных и разнородных обязанностей, сфер ответственностей и конфликтов и образует социальную ткань российского общества, требующую от его члена постоянного принятия решений в условиях почти всеобщей неопределенности и этим развивающая навыки критического мышления и весьма оригинального (на общемировом, а не только западном фоне) поведения.

Правда, решения эти принимаются инстинктивно, на основе представлений о морали (воспринимаемых как стремление к справедливости), так как носителю русской культуры комфортнее не принимать решения и, соответственно, затем отвечать за них (хотя бы и только перед собой), а плыть по течению, ситуативно реагируя[3], а лучше пассивно подчиняясь «объективным обстоятельствам» или внешней воле.

            Гремучая, но гармоничная смесь конкуренции и солидарности, делая общество внутреннее разнообразным и тем самым гибким и жизнеспособным, создает предпосылки для невиданной эффективности. Правда, оно же предъявляет весьма суровые требования к качеству управления, практическая значимость которого колоссальна из-за пассивности общества в мало-мальски «нормальных» для него обстоятельствах.

 

*          *          *

            Задача сохранения человеческого разума и, соответственно, человеческой цивилизации как таковой в рамках общества социальных платформ объективно требует очеловечивания социальных платформ и пробуждения к их рамках изначально преследующую общественное благо, но тем не менее частную по своей природе инициативу.

            Решение этой задачи возможно лишь в рамках нового, технологически обусловленного социализма, опирающегося на создаваемые социальными платформами принципиально новые возможности.

            Непосредственно решить эту задачу в силу своих культурных особенностей может лишь современное российское общество. Однако выполнение им своего всемирно-исторического долга и реализация своего культурного и ресурсного потенциала отнюдь не предопределена.

Чтобы вновь стать лидерами человечества в его объективно обусловленном движении к социализму мы должны прежде всего нормализовать свое собственное развитие.

СОРТИРОВКА ПРОШЛА: КТО НА ОТБРАКОВКУ? ВОЗМОЖНАЯ СМЕНА ПАРАДИГМЫ

 35  5917

Высказана и обоснована гипотеза о стратегических намерениях наиболее реакционной, но пока доминирующей части глобального управляющего класса. Обоснован отказ от прежних гипотез о целях глобальной сортировки человечества. Показана объективная потребность искусственных интеллектов в сохранении индивидуального интеллекта как явления. Постулированы три технологических волны, определяющих обозримое будущее человечества: современная цифровизация и предстоящие эпохи Великих физиологических открытий и сверхдешевой энергии.

   Если отбросить глобальную корпоративную и государственную пропаганду (вполне исчерпывающе описываемую популярным феминистическим термином «газлайтинг») и ограничиться хотя бы общеизвестными фактами, коронабесие и наследующая ему массовая вивисекция под видом вакцинации приобретут вид простой, хотя и почти всеобъемлющей сортировки современного человечества по способности сохранять разум (критическое мышление) и, главное, действовать в соответствии с его доводами в условиях крайне жестких эмоциональной агрессии и информационно-административного давления.

Понятно, что в таких масштабах сортировка не в коей мере не может проводиться из сугубо научного интереса: она может осуществляться исключительно для последующих столь же масштабных действий. Учитывая одержимость (без всякого преувеличения) доминирующей части глобального управляющего класса [7] идеями сокращения населения нашей планеты характер этих действий принципиальных сомнений вызывать не может. Поэтому в условиях низведения государств до роли региональных менеджеров [6] глобальных инвестфондов актуальный практический вопрос звучит предельно просто, хотя и пугающе: кого именно будут ликвидировать, каким образом и какими темпами?

            До последнего времени ответ на него казался столь же очевидным и недвусмысленным. В самом деле: поскольку в создаваемом сейчас за готовым к обрушению фасадом «цивилизации бирж» (и в целом рыночных отношений в условиях глобального монополизма) мире цифровых экосистем (для простоты и ясности часто именуемом «цифровым концлагерем») основная функция человека заключается в производстве цифрового следа для обучения искусственного интеллекта, а разумность каждого индивида вполне очевидно драматически снижает индивидуальное разнообразие этого следа (разумный человек лучше понимает, что именно ему надо в жизни, и не мечется, как «переизобретающий себя заново» каждую неделю хипстер) [9], для обеспечения разнообразия цифрового следа объективно необходимо радикальное снижение общего уровня разумности человеческой популяции.

Значит, скорее всего, с точки зрения даже не стратегических интересов нынешнего глобального управляющего класса, а объективной потребности формирующейся сейчас цивилизации цифровых экосистем (тренирующих на наших цифровых следах главный фактор конкуренто- и прости жизнеспособности ближайшего будущего - искусственные интеллекты) вслед за «мобилизующим» COVID-19 с его смертностью в разы ниже, чем у тривиального ротовируса (известного как «кишечный грипп» и широко распространенного на морских курортах как минимум России и Турции), в человеческую популяцию должен быть запущен боевой вирус, эффективно истребляющий все недовакцинированное.

В ходе обсуждений в конце прошлого и в начале этого года данный подход подвергался критике, но до начала лета аргументы критиков казались откровенно слабыми.

В частности, микробиологи и врачи указывали на то, что боевой вирус в человеческой популяции либо не распространится широко (из-за высокой смертности больные не будут успевать заражать друг друга), либо быстро мутирует в нечто существенно менее опасное (просто для расширения своего распространения), особенно с учетом высокой мутагенности искусственных вирусов (что наглядно демонстрирует и COVID-19). Однако их доводы разбивались о представления, во-первых, о высокой влиятельности глобального управляющего класса (способного обеспечить одновременный или последовательный запуск боевого вируса в тысячах ключевых мест по всему миру) и, во-вторых, о его же интеллектуальной ограниченности, не позволяющей его ключевой части как целому воспринять аргументы профессионалов (в самом деле, ведь в принципе невозможно десятилетия оглуплять человечество и не глупеть самому).

            Противоречие данного сценария инстинкту самосохранения человечества (поскольку дебилизация ведет к разрушению технологий обеспечения и апокалипсису) также игнорировалась, так как неуклонная тенденция общего снижения интеллектуальных способностей и обществ, и управленческих, и научных элит с рубежа 60-70-х годов ХХ века (о переломном значении этого периода и причинах этого см. [3, 6]) не вызывала сомнений, а само наличие этого инстинкта (не говоря о его силе) представляется весьма проблематичным. В конце концов, гибель человечества по-прежнему представляется вполне реалистичным сценарием, а мы, как свидетельствуют многочисленные артефакты, являемся отнюдь не первой и, скорее всего, даже не второй разумной цивилизацией нашей планеты.

            Должен самокритично отметить как автор настоящей статьи, что в ходе подготовки закрытой части Декларации Мале в начале этого года [9] я и сам с совершенно непростительной опрометчивостью отверг приведенные выше возражения микробиологов и системщиков, охарактеризовав их как «неприемлемую с точки зрения требований логики выдачу желаемого за действительное».

 

2

            Вместе с тем нельзя продолжать игнорировать то, что гипотеза о ликвидации (или радикальном «прореживании» - разница не критична) после проводимой в настоящее время сортировки именно относительно разумной части человечества уже практически полностью перестала соответствовать накопленному к настоящему времени массиву фактов о как минимум потенциальной опасности как минимум большинства используемых в современном мире вакцин.

            Можно сколько угодно издеваться над одичалыми строителями блатного феодализма в России с их неспособностью пользоваться даже калькулятором (иначе Мурашко не объявлял бы публично данные о заболеваемости коронавирусом в России после вакцинирования, из которых в сочетании с официальными данными на тот момент можно было легко вывести предположение, что указанная процедура не снижает, а повышает вероятность заболевания коронавирусом, причем раза в полтора) и запретом учитывать поствакцинальные смерти и осложнения, - однако невозможно игнорировать то, что на мировом фоне разгула «здравозахоронения» (и даже на фоне развитых стран) они выглядят более чем пристойно. В то же время опыт и массовая статистика стран, не поддающихся коронабесию или отказывающихся от него по прошествии некоторого времени (вроде Сингапура, Швеции, Китая и Белоруссии), слишком драматично контрастирует с аналогичными опытом и статистикой стран, осуществляющих тотальную или хотя бы массовую вакцинацию – и получающих немедленный скачок заболеваемости (Англия, Монголия, Вьетнам, Израиль и т.д.), а то и появление качественно новых штаммов (Индия).

            (Никогда не следует забывать о том, что влияние глобального управляющего класса, как и любая власть в человеческом обществе, не абсолютно, что обеспечивает широкую вариативность национальных реакций на коронабесие, предоставляя при наличии хотя бы подобия национальной медицинской статистики весьма разнообразный и поучительный массив фактов приемлемого уровня достоверности).

            Итак, накопленный к настоящему времени массив фактов и продолжающий пополнять его поток крайне разнообразной объективной информации о серьезной опасности массовой вакцинации как для популяции, так и для индивида прямо противоречит гипотезе о предстоящем уничтожении именно невакцинированных и к настоящему времени уже фактически аннулировал эту гипотезу. Можно, конечно, предполагать, что в рамках стремления к радикальному сокращению численности современного человечества представителями глобального управляющего класса планируется уничтожение обеих категорий населения, просто разными способами, - однако это лишает смысла саму процедуру сортировки и сопровождающие ее колоссальные и разнообразные издержки и усилия.

            Таким образом, можно вполне обоснованно предположить, что коронабесие и массовая вивисекция, по крайней мере, в настоящее время и в ближайшем будущем, объективно нацелены на нанесение ущерба (вплоть до физического уничтожения, но ни в коем случае не только его) людям, по любым причинам не способным противостоять эмоциональной агрессии и информационно-административному прессингу. Безусловно, это в принципе такое же людоедство и не имеющее никаких представимых оправданий преступление против человечества, как и предусмотренное прошлой, доказавшей свою несостоятельность гипотезой, - но нацеленное не на утилизацию человечества в «новом Средневековье, которое очень недолго будет компьютерным», а, напротив, на некое, хотя и весьма спорное, форсирование его прогресса.

            С точки зрения задач обучения искусственного интеллекта на наших цифровых следах этот подход можно объяснить принципиальной ошибочностью гипотезы о том, что разумность снижает требуемое разнообразие цифрового следа. Эта ошибочность настолько очевидна, что бросается в глаза и вызвана классической, хотя и совершенно не имеющей оправдания в настоящее время интеллектуальной ошибкой – смешением размерностей. В данном случае свойства индивида механически приписываются объединению индивидов, что, разумеется, абсолютно недопустимо.

            Да, примитивный интеллект, следующий постоянно меняющейся физической и ментальной моде, сам по себе на протяжении своей жизни ведет себя значительно более разнообразно, чем более развитый интеллект, способный сознавать свои действительные интересы и склонности и следовать им. Однако разнообразие примитивного интеллекта носит исключительно индивидуальный характер, а их совокупность весьма однообразна: при всей хаотичности цифровой след примитивного интеллекта в значительно более высокой степени, чем цифровой след интеллекта развитого, определяется внешними воздействиями, и потому массовое поведение примитивных интеллектов несравнимо менее разнообразно, чем массовое поведение интеллектов относительно развитых. Это давно подмечено и даже выражено в поговорках, - например, «нет ничего более стандартного, чем оригинальность ради оригинальности».

            Таким образом, цифровой след слабо развитого интеллекта (либо интеллекта, не подкрепленного волей, позволяющей ему проявиться в поведении) в силу своей заведомой вторичности не имеет значимой самостоятельной ценности для тренировки искусственного интеллекта. Цифровой же след индивида, способного к самостоятельности, к критическому мышлению и, главное, поведению на его основе, является более оригинальным и потому более ценным.

            В связи с этим значительной части наблюдателей уже в настоящее время видится «перезагрузка» не de facto уже умершего капитализма [11], а самого человечества как такового – и, соответственно, новый виток его эволюции. Один из возможных вариантов такой эволюции - формирование на основе избежавших вакцинации людей и народов принципиально нового, более развитого человечества с превращением вакцинированных (если они останутся в живых и сохранят репродуктивные функции) в расу «служебных» людей по Ковальчуку, в том числе с возможностью наследования признаков «служебности» (что заставляет вспомнить многочисленные селекционные фантазии первой трети ХХ века и «Скотный двор» Оруэлла: ни лошадь, ни овца, ни другое сельскохозяйственное животное не способно стать полноценным человеком – это доступно только истинной свинье).

            С точки зрения тактики подобная эволюция с опорой на способную к критическому мышлению и действиям на его основе часть человечества представляется классическим примером самоубийственного управленческого безумия (вроде развития в России и Советском Союзе классического образования, порождавшего массы людей, качественно превосходящих управляющую систему и потому дважды разрушивших ее). В самом деле: чем глупее человек или масса людей, тем проще ими управлять, управление же людьми, способными к критическому мышлению, да еще и обладающих волей для практической реализации своих представлений и ценностей, с точки зрения любого бюрократа является худшей формой реализовавшегося проклятия.

            Однако мы видим, что, по крайней мере, в настоящее время самоочевидные тактические соображения отрицаются глобальной управленческой практикой. Значит (если мы, конечно, снова не путаем размерности – уже временные – и не считаем простую паузу перед применением боевого вируса доказательством того, что он не будет применен вообще), мы сталкиваемся с воздействием более глубоких и долговременных, стратегических факторов: только они способны нивелировать тактические аргументы.

            Разумеется, в качестве указанного стратегического фактора можно рассматривать если и не мистический, то, по крайней мере, не фиксируемый и не осязаемый нами непосредственно «инстинкт самосохранения человечества», проявляющийся в том числе преодолением и нейтрализацией сознательных и широко декларируемых устремлений представителей глобального управляющего класса совокупностью подсознательных (в том числе, нельзя исключить и такого, и их же собственных) реакций.

            Однако другим (и более познаваемым, а потому если и не более интересным, то, во всяком случае, заведомо более плодотворным) возможным стратегическим фактором, разрушающим тактические соображения, представляется совокупность объективно стоящих в настоящее время перед человечеством задач.

 

3

            Цифровизация – завершающий этап информационной революции, на котором человечество создало качественно новую, третью (после природы и техносферы) среду обитания человека – среду социальных платформ (то есть социальных сетей, используемых для управления значительными массами людей [5]). С принципиальной точки зрения этот процесс и сама информационная революция уже закончены: сейчас идут лишь количественное развитие, доработка и обустройство этой третьей среды обитания. Основным содержанием этих не революционных, хотя и связанных с кардинальным изменением человеческого быта процессов, в настоящее время представляется формирование макрорегиональных цифровых экосистем, то есть цифровых сред, объемлющих всю жизнь подавляющего большинства индивидов без остатка. Формирование подобных цифровых экосистем снимет наиболее глубокое, фундаментальное и потому, что бы ни думали марксисты полтора века назад, важнейшее противоречие капитализма – между реальной полнотой жизни и имманентной частичностью, неполнотой капитала (стремящегося исключительно к прибыли и этим ограничивающего себя и отграничивающего себя от собственного стремления к всеобъемлющности – строго по саморазоблачительной рекламе «Есть вещи, которые нельзя купить, а для остального есть [рекламируемая расчетная система]») и реальной полнотой жизни.

            Это закончит эпоху, когда капитал был движущей силой человечества и сделает невозможным общественный характер движущего его противоречия, - однако само человечество (по всей вероятности) останется, и его движение не прекратится, а лишь приобретет принципиально новый источник и, соответственно, новое движущее противоречие.

            Скорее всего, оно вернется в биологическую сферу: новым миром будет двигать не жажда денег и власти (заведомо и очевидно недостижимых для большинства в мире, - а точнее, «цифровом концлагере» социальных платформ и тем более цифровых экосистем), а стремление к продлению жизни (весьма насыщенной благодаря прямому, пусть и внешнему, управлению эмоциональной сферой большинства индивидов, преддверие чего мы уже наблюдаем в сегодняшних социальных сетях и платформах). Это стремление, насколько можно судить в настоящее время, откроет эпоху Великих физиологических открытий, которая уже вламывается в монополизированную Big Pharma и умершую в этом качестве официальную медицину все более многочисленными технологиями выявления и активизации резервов организма (в том числе и российскими криогенными технологиями восстановления сосудов, сердца, суставов и иммунитета, что особенно актуально в условиях коронабесия и широкого распространения тяжелых осложнений после коронавируса и вивисекции под его прикрытием).

            Понятно, что связанное с этим революционное преобразование всех сторон жизни людей поставит перед человечеством огромное количество разноуровневых задач (пока еще даже мало представимых), даже не решение, а простое реагирование на которые потребует наличие интеллекта и волевых качеств.

            Другим стратегическим направлением человеческой активности, объективно требующим массового применения интеллекта и воли, представляется в настоящее время разрешение технологий сверхдешевой (а в дальней перспективе и бесплатной) энергии. Вопрос о наличии соответствующих разработанных технологических решений пока остается открытым, однако очевидно, что значимые исследования в соответствующих направлениях не ведутся уже долгие десятилетия. Отказ от этих исследований при их вполне очевидной перспективности, особенно на фоне поистине колоссальных средств, выделяемых на давно раздавленную собственной, государственной и корпоративной бюрократией официальную науку [4], представляется вполне внятным признаком запрещенности поиска источников дешевой или вообще бесплатной энергии, - скорее всего, в силу несовместимости наличия ее источников как с капитализмом как таковым, так и с влиятельностью групп крупного промышленного капитала.

            Между тем разрешение массового проведения соответствующих исследований (или, в случае наличия, использования соответствующих технологий) представляется в принципе неизбежным в силу как завершения капитализма, так и изменения баланса сил в глобальном управляющем классе между основными группами капиталов. Так что это – не более чем вопрос времени, хотя, возможно, и продолжительного с точки зрения сегодняшней человеческой жизни.

Будучи страшным ударом для промышленного капитала (как глобального, так и национального, причем хуже всего придется, похоже, атомной индустрии), подобное разрешение с политической точки зрения представляется возможным исключительно после уничтожения этим промышленным капиталом под руководством капитала социальных платформ их общего врага – спекулятивного финансового капитала. Поэтому, скорее всего, данный процесс начнет реализовываться уже после овладения человечеством технологиями «продления активного долголетия» до мафусаиловского возраста.

            В данной перспективе представляется принципиально важным то, что исключительная глубина и неопределенность социальных преобразований на фоне двух великих переходов - физиологического и энергетического - потребует наличия в значимых обществах не только элитного, но и «распределенного» интеллекта, который обеспечит адаптивность указанных обществ и, соответственно, постоянное разнообразие «меню» возможных решений многоуровневых и разнообразных проблем для меняющейся совокупности социальных вихрей, которую мы для простоты именуем «глобальным управляющим классом». А для наличия и минимальной влиятельности такого «распределенного» в обществе интеллекта он должен предельно наглядно доказать своему непосредственному окружению право на свое личное (и весьма обособленное и привилегированное) существование, - которое, вопреки общему тренду дебилизации, весьма убедительно проявляется именно в условиях тотальных коронабесия и вивисекции.

            Разумеется, изложенное может быть лишь радужными мечтами или классической инверсией разнородных информационных потоков (характерной для работы в условиях неструктурированности информации), - однако как рабочая гипотеза, на мой взгляд, вполне имеет право на существование.

*          *          *

            Давным-давно признано бесспорным и самоочевидным, что капитализм по своей природе постоянно нуждается в некапиталистической периферии, на беспощадной и всеобъемлющей эксплуатации которой и, что более важно, на непрерывном освоении и расширении в пределы которой и основано его развитие [1]. Освоив весь мир, став в начале 90-х годов глобальным и лишившись тем самым возможности территориального расширения, капитализм вошел в многократно с конца 90-х описанный системный кризис [я конца 90-х – правила игры 2000], приведший, в частности, к возникновению соцсетей и преображению капитализма в качественно новый (не только посткапиталистический, но и постэкономический) общественный строй цифровых экосистем [декларации], представляющий основной интерес для современных исследователей.

Однако одним из методов непосредственной реакции капитализма на этот кризис (которому именно в этом качестве уделяется, к сожалению, совершенно недостаточное внимание) стало создание и последующее обособление «ядром» капитализма необходимой ему периферии на уже освоенной им территории, а затем и внутри себя, выглядящее как системное и всеобъемлющее отступление уже и в территориальном плане. Сначала такой заново создаваемой периферией стали бывшие колонии и вроде бы освоенные страны побежденного и захваченного «социалистического лагеря», а затем эта периферия стала формироваться им и внутри собственных обществ [10]: в тактическом плане при помощи ликвидации среднего класса [8] и форсированной исламизации, призванной заставить умирающий средний класс смириться со своим обнищанием из-за страха физического насилия и истребления, в стратегическом плане – формированием «мира киберпанка» (то есть лишенной реальных прав и возможностей и преобладающей части цивилизации цифровых экосистем), подробно характеризуемым, например, Е.В.Гильбо [2].

            Таким образом, капитализм, умирая, с вполне скучной диалектической по существу, но внешне шокирующей парадоксальностью по форме передает своему наследнику – цивилизации цифровых экосистем – одно из своих важнейших свойств: категорическую потребность в обширной и качественно недоразвитой по сравнению с ним периферии (в отношении капитализма она «не- или докапиталистическая», но в отношении цивилизации цифровых экосистем термин должен быть содержательно совершенно иным).

Правда, в «цифровом концлагере» (или «инклюзивном капитализме» - кому как больше нравится) эта «периферия» по своим размерам на несколько порядков превосходит «ядро», и этот качественный разрыв в рамках технологического единства и технологически же обусловленного сужения этого «ядра» (за исключением объективно расширяющих его волн качественных технологических новаций) обрекает поэтому это «ядро» на неминуемое вырождение. Это вырождение делает саму новую цивилизацию цифровых экосистем временным, промежуточным, переходным этапом (а вот к коммунизму или к первобытно-общинному обществу с утратой технологий и соответствующим многопорядковым сокращением населения, - зависит, увы, от нас).

Впрочем, нельзя полностью исключить вероятность того, что возможная утилизация именно вакцинированной, не прошедшей тест на разумность и силу воли части человеческой популяции, с рассмотрения чего я начал настоящую статью (как и в целом производящее внешнее впечатление вполне маниакального стремление части глобального управляющего класса к сокращению численности населения Земли) является осознанной или неосознанной, но реакцией именно на эту перспективу, нацеленной на сокращение диспропорции между «ядром» и периферией на основе не прогрессистского (демократического и коммунистического) расширения «ядра» максимальным развитием человеческих способностей, а конкурентного стремления к сокращению потенциального источника конкуренции, то есть периферии.

 

Литература

 

1. Валлерстайн И. Миросистемный анализ. М.: Ленанд, 2020.

2. Гильбо Е. Постиндустриальный переход и мировая война. М.: Издательские решения, 2020.

3. Делягин М. Время предателя. Послесловие к книге А.Островского Солженицын. Прощание с мифом. М.: Книжный мир, 2021.

4. Делягин М. Конец эпохи: осторожно, двери открываются! Т.1. Общая теория глобализации. М.: Книжный мир, 2019.

5. Делягин М. Конец эпохи: осторожно, двери открываются! Т.2. Специальная теория глобализации. М.: Книжный мир, Политиздат, 2020.

6. Делягин М. Светочи тьмы: физиология либерального клана. От Гайдара и Березовского до Собчак и Навального. М.: Книжный мир, 2019.

7. Некоторые объективные тенденции глобальной трансформации человечества. Римская декларация ИПРОГа. / Свободная мысль, № 1 2018.

8. Овчинский В., Ларина Е. Час волка. Введение в хронополитику. М.: Книжный мир, 2019.

9. Цифровой след личности – новый смысл существования человечества и некоторые следствия этого. Декларация Мале ИПРОГа. / Свободная мысль, №2 2020.

10. Фурсов А. Водораздел. Будущее, которое уже наступило. М.: Книжный мир, 2021.

11. Хазин М. Воспоминания о будущем. Идеи современной экономики. М.: Рипол Классик, 2019.

«ЦИФРОВОЙ СЛЕД» ЛИЧНОСТИ – НОВЫЙ СМЫСЛ СУЩЕСТВОВАНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА и некоторые следствия этого

 1697  135688

ДЕКЛАРАЦИЯ МАЛЕ

Принята на IX общей конференции ИПРОГ

22-26 февраля 2021 года в г.Мале

в дополнение Римской декларации ИПРОГ 2018 года

«Некоторые объективные тенденции

глобальной трансформации человечества».


Введение. Утрата управляемости

 

1. Трансформация общественных отношений и структур под влиянием развития и распространения информационных технологий, разнонаправленно форсируемая представителями различных глобальных проектов, вышла из-под контроля и приобрела никем не контролируемый динамизм.

            Глобальные проекты, их наложение, сотрудничество и конкуренция остаются главными факторами развития и, в частности, реализации объективных закономерностей.

Информационные технологии, качественно повысив мощь всякого осознанного актора, позволили приобрести глобальное значение многим региональным и групповым инициативам, что принципиально усложнило структуру глобальных проектов, сделало их взаимодействие неопределенным и превратило составление их новой карты в главную текущую задачу общественных наук.

 

 

а) Геополитика социальных платформ

 

            2. Экономические прогнозы второй половины 90-х указывали на крайне высокую вероятность срыва мира в Глобальную депрессию в самом начале нулевых. Глобальный управляющий класс и его ключевой элемент – образующие «ядро» мировой экономики инвестиционные фонды - сумел отодвинуть этот срыв на 20 лет экспортом США хаоса и эмиссионной накачкой ключевых экономик.

            За эти 20 лет благодаря форсированному финансированию социальной инженерии была создана принципиально новая среда обитания человека – социальные платформы, то есть используемые для массового управления социальные сети (первая среда обитания – природа, вторая – техносфера). Погруженные в них общества приобрели качества алгоритмических: управляемых через индивидуальное поведение живущих в социальных платформах их членов, в высокой степени детерминированное порождаемыми платформами эмоциями и информацией.

Детерминированные социальными платформами решения принимаются индивидами формально самостоятельно, без принуждения, индивидуально свободно. Степень приближения этой детерминированности к оптимуму (80% для общественно значимых решений; более высокий уровень затрудняет саморазвитие и автокоррекцию системных ошибок) есть показатель эффективности всякой социальной платформы.

 

            3. Спекулятивный финансовый капитал в наиболее передовой своей части переродился в капитал социальных платформ и сейчас созидает новый мир, используя в качестве ключевого инструмента коронабесие, а затем – и осознание срыва мира в Глобальную депрессию.

            Не успевший сменить кожу, застрявший в прошлом спекулятивный финансовый капитал обречен на гибель, и его агония и смерть станут основным содержанием официальной истории человечества следующего десятилетия.

 

            4. Социальные платформы обеспечивают управление каждым индивидом непосредственно, без посредничества «приводных ремней» в виде организаций и денег. Это снижает потребность в деньгах и превращает финансовый капитал из необходимого инструмента управления в разъевшегося, невесть что возомнившего о себе и полностью утратившего полезность паразита, подлежащего уничтожению просто в целях экономии.

            Таким образом, «обнуляется» и «сбрасывается» (по Швабу) не только капитализм, но и деньги, и рыночные отношения как таковые: рынок жизненных благ заменяется их прямым распределением в рамках социальных платформ, так как главным делом человека становится уже не производство и потребление этих благ, но производство (в основном бессознательное) «цифровых следов», служащих уникальным сырьем для обучения главного фактора современного развития – искусственных интеллектов.

            Таким образом, общественной ценностью и смыслом существования человека становится сама его жизнедеятельность по себе, «как животного» - без учета степени ее осмысленности и моральности.

            Прямое распределение жизненных благ объективно требует их минимизации, что выражается в тренде на «экологизм».

Разумеется, рыночные отношения сохраняются (как вообще сохраняются господствующие отношения прошлой эпохи, - так, господствующее при феодализме насилие при капитализме даже столь важно, что государство присваивает себе монополию на него), - но лишь во второстепенном качестве.

 

            5. Глобальная конкуренция обозримого будущего будет конкуренцией искусственных интеллектов, опирающихся на социальные платформы как на свою базу и осуществляющих экспансию за их пределами.

            Социальная платформа будет основой суверенитета, подобно эмиссии валюты по своим потребностям в эпоху финансового спекулятивного капитала и наличии передового ВПК в индустриальную эпоху.

            Макрорегионы, не создавшие своей социальной платформы, утратят субъектность подобно континентальной Европе после Brexitа и Англии (несмотря на наличии Сити и лучшую в мире социальную инженерию, которая поможет ей не больше, чем Блистательной Порте) после предстоящего провала проекта Великого Турана. Они будут лишь инструментами глобальных проектов, обладающих своими социальными платформами.

            Таким образом, подлинным суверенитетом будут обладать США (точнее, глобальные капиталы, превратившие их в свою оргструктуру), Китай и, возможно, Россия (создавшая свои соцсети, но до сих пор в силу отсутствия субъектности владеющей ею тусовки не превратившая их в социальные платформы).

            Дополнительным признаком суверенитета будет полное блокирование, ограничение либо хотя бы обложение налогом за каждый аккаунт деятельности в контролируемом пространстве чужих социальных платформ (так как они используют население соответствующих макрорегионов для тренировки конкурирующих с ними искусственных интеллектов).

 

            6. Возможно, эволюция человечества будет идти в форме эволюции искусственного интеллекта (который займет место коллективного сознания или будет конкурировать и конфликтовать, а в отдельных случаях сотрудничать с ним) и эволюции социальных платформ.

            Подобно финансовым рынкам, интегрирующим все виды финансовых операций и инструментов, социальные платформы будут интегрировать все виды активности, перерождаясь в объединяющие все возможные виды «цифровых следов» (и, соответственно, все способные оставлять их виды деятельности) экосистемы.

 


 

Проектность как новое свойство истории

 3  5993