Официальные извинения    1   713  | Становление корпоративизма в современной России. Угрозы и возможности    88   3283  | «Пролетарская» Спартакиада 1928 г. и «буржуазное» Олимпийское движение    318   9408 

Непрошеный советник

 3  7659

Пересчет советских темпов роста

В 1972 году я защитил кандидат­скую диссертацию по фондовым биржам капиталистических стран. В то время я являлся единственным научным работником в этой обла­сти в СССР и для защиты докторской диссертации на ту же тему много вре­мени не потребовалось бы. Однако я был погружен в исследование про­блем советской экономики и судеб советского общества. Любая публи­кация или диссертация на такую тему была немыслима, по крайней мере в обозримом будущем. В то время пре­следовались даже менее опасные ис­следования на ту же тему. Я не исклю­чал и прямых репрессий со стороны властей. Но моя молодость, научное любопытство и гражданская ответ­ственность возобладали.

1Я начал оценивать реальные темпы роста советской экономики начиная с 1955 года. Мой непосредственный начальник в Научно-исследователь­ском институте систем управления Министерства приборостроения СССР В. Образ и директор института Ф. Солодовников поддерживали эти исследования. В течение года я полу­чил существенные результаты, кото­рые выявили непрерывное падение темпов экономического роста начи­ная с конца 1950-х годов. Согласно моим расчетам и вопреки широко распространенному мнению совет­ских и западных ученых, восьмой пя­тилетний план (1966—1970) не был исключением из этой тенденции. Исходя из факта исчерпания экстен­сивных факторов роста, я пришел к выводу, что замедление должно при­вести к стагнации в середине 1980-х годов. Читая в спецхранах библиотек западную литературу, я знал, что аме­риканские экономисты давали более оптимистическую оценку. Я анализи­ровал причины наших расхождений и был уверен, что мой подход явля­ется правильным1. Это объяснялось не только тем, что мои оценки были получены другими методами, но и осознанием всеобщего характера проблем советского общества в тот период.

Мои исследования указывали на приближающийся экономический и социально-политический кризис.

Я полагал, что, чем скорее этот факт будет признан, тем скорее советские лидеры осуществят экономические реформы. У меня не было сомнений, что они должны носить рыночный характер. Как и ряд других советских экономистов, я был горячим сторон­ником рыночной экономики и счи­тал, что переход к регулируемому рынку не только подтолкнет эконо­мическое развитие, но будет способ­ствовать также и демократизации со­ветского общества.

Первая возможность обнародовать полученные мною результаты пред­ставилась летом 1976 года на прово­дившейся ежегодно летней конфе­ренции ЦЭМИ в Звенигороде. Мой друг Виктор Волконский, уважаемый сотрудник института, с одобрения своего руководства пригласил меня выступить. Кроме того, на мое вы­ступление согласился председатель­ствующий (кажется, Н. Петраков).

Скрытый рост цен, преувеличение темпов роста производства и другие негативные тенденции не были сек­ретом для участников конференции. Как я позже узнал, аналогичные рас­четы производились в ЦЭМИ С. Ша­талиным и Б. Михалевским еще в середине 1960-х годов. Кроме того, альтернативные оценки уровня про­изводства промышленной продукции в целом и в отдельных ее отраслях рассчитывались в других исследова­тельских институтах. Тем не менее, по всей видимости, наибольшее воз­действие на аудиторию оказали мас­штаб моих расчетов и разнообразие оценок, часть из которых никем ра­нее не использовалась (на тот пери­од я применял три метода для оценки динамики промышленной продук­ции и два — для оценки динамики национального дохода). Произвел впечатление и тот факт, что вся пред­ставленная работа была произведена одним человеком.

Мои результаты оказались более пессимистическими, чем у других ис­следователей. Убедительно был обос­нован вывод о прекращении эконо­мического роста. После выступления на меня обрушился вал вопросов от­носительно использовавшейся мето­дологии и полученных результатов. На моем докладе присутствовало око­ло 40 человек из ЦЭМИ и других эко­номических институтов Москвы. Тем не менее, учитывая связи среди эко­номистов, мои выводы вскоре стали широко известны среди московских экономистов.

Следующее за конференцией со­бытие характеризует политический климат в стране в то время. Когда я подробно рассказал о своем выступ­лении моему другу В. Шляпентоху, он серьезно спросил меня, не заметил ли я за собой слежки. Более чем че­рез десять лет после нашего разго­вора журнал «Огонек» опубликовал материал об украинском экономи­сте, который занимался подобной же работой, что и я, и был осужден на семь лет заключения, после того как в его квартире нашли соответствую­щие расчеты.

В течение последующих трех лет я изобрел несколько новых методов оценки реального роста промыш­ленной продукции, национального дохода, основных фондов и материа­лоемкости продукции. Последние две оценки я считаю своими самыми крупными достижениями. Соответ­ствующие данные не исчислялись ни на Западе, ни в СССР (либо исчисля­лись крайне ошибочно). Я написал 250-страничный текст, содержащий исходные данные и детальные ре­зультаты моих расчетов. Мои друзья, коллеги и начальники, читавшие его или слушавшие мои выступления, ре­агировали положительно.

Попыткипро информировать руководителей государства

1Тем временем советская экономи­ка продолжала деградировать. Я ре­шил, что пришло время, чтобы моя работа оказала влияние на движение страны в более конструктивном на­правлении. Я тщательно следил за советской прессой и понял (и время это подтвердило), что внутри руко­водства страны или в его окружении имеются реформистские силы. Рабо­ты Ф. Бурлацкого, Г. Шахназарова и В. Загладина, академиков Г. Арбатова и Н. Иноземцева, публицистов А. Бо­вина и Э. Генри отличались по манере и содержанию от тупого догматизма, преобладавшего в советской научной литературе. Очевидно, что эти люди имели поддержку влиятельных поли­тиков. Я не знал, кто эти политики, — но, как показало время, переоцени­вал их способность к политическим действиям.

Я решил привлечь внимание со­ветского руководства к результатам своей работы, надеясь, что они помо­гут сформулировать новый экономи­ческий и политический курс страны. Кроме того, я искал способ легализа­ции своих исследований. У меня была мысль передать их в самиздат — но я не хотел рисковать своей свободой, вступая в прямую конфронтацию с властью. Письма, которые я посылал в адрес руководителей государства, содержали двух-трехстраничное опи­сание полученных мной результатов. Более детальные расчеты я предлагал представить при наличии соответ­ствующей просьбы. Письма закан­чивались выводом о надвигающейся экономической стагнации и необхо­димости для ее предотвращения про­ведения экономических реформ. Эти реформы должны были значительно увеличить степень самостоятельно­сти предприятий и расширить ры­ночные отношения.

Я отнес письмо на имя Л. И. Бреж­нева к хорошо известному угловому зданию, где принимались письма, адресованные ЦК КПСС. Мне сооб­щили, что мое письмо получено и отправлено в соответствующий от­дел ЦК партии. На этом закончилась наша переписка. Письмо, адресован­ное Н. Байбакову, попало в руки пред­седателя сводного отдела Госплана СССР В. Воробьева. Он принял меня и был весьма вежлив, но напряжен во время нашего разговора — возмож­но, опасаясь его последствий. Мно­го позже я узнал, что примерно в то же время он сам представил доклад о состоянии советской экономики, содержавший аналогичные моим идеи об инфляции, реальном эконо­мическом росте и надвигающихся опасностях[5].

Я начал искать менее прямой и пуб­личный путь для передачи своего по­слания руководству страны: ведь в его среде мог быть кто-либо, кто скрыва­ет свои взгляды и нуждается в моих исследованиях для начала полити­ческой борьбы. Изучая биографии членов Политбюро в поисках скры­того ревизиониста, я нашел всех их посредственностями. Единственным из них, кто, казалось, выделялся, был А. Шелепин (конечно, я сильно оши­бался в отношении его политических взглядов). В то время Горбачев еще не являлся ни членом Политбюро, ни секретарем ЦК.

Я составил список самых талан­тливых советских ученых и публи­цистов, кто мог быть связан с ревизи­онистами в советском руководстве. Он получился коротким, поскольку в стране мало кто обладал этими ред­кими качествами. Кроме того, я из­менил форму представления своих взглядов, написав двадцатистранич-ную записку с детальным описанием методологии, результатов и прогно­зом на 1990 год. В ней предсказыва­лось полное прекращение экономи­ческого роста уже в середине 1980-х. Пожилая московская машинистка, которая печатала записку, с гордо­стью сообщила, что в жизни ей при­ходилось печатать немало важных и секретных документов. Вручая мне отпечатанный текст, она сказала с симпатией: «Это бомба!»

Первым, кто ознакомился с моей запиской, был Александр Бовин, ав­тор блестящих антидогматических статей в газете «Известия», долго ра­ботавший сотрудником ЦК КПСС. Мы встретились в его кабинете в ре­дакции «Известий». Он сказал, что не является экономистом и ему трудно оценить мою методологию, но пола­гает, что в целом я прав. Однако он не выразил желания пойти дальше на­шей встречи. Бовин с горечью выска­зался о происходящем в стране и до­статочно определенно заявил: «Когда он умрет, мы начнем с начала». Это только подтвердило мое предполо­жение о наличии оппозиции в пар­тии, но я был потрясен ее беспомощ­ностью. Предположим, Брежнев не умрет еще лет десять. Значит ли это, что страна должна и дальше катиться вниз?

Моим вторым потенциальным посредником был Эрнст Генри, чьи книги «Гитлер против Европы» и «Гит­лер против СССР» произвели на меня огромное впечатление еще в юности. Его статьи о Китае и международных отношениях были несравненно ори­гинальнее и ярче, чем что-либо в со­ветской политической литературе. Его тексты о Мао Цзэдуне целились не только в китайского лидера, но и в Сталина, который в то время оце­нивался в целом позитивно. В наших разговорах, как и в своих публикаци­ях, Генри показал себя твердым про­тивником всех форм тоталитариз­ма. У него было невысокое мнение о брежневском режиме, и он предвидел его неминуемый крах. Я никогда не отмечал у него враждебности по от­ношению к Западу. Напротив, многие аспекты жизни в Англии он оценивал выше, чем в СССР.

Э. Генри прочитал мою записку и передал ее своему другу времен Ко­минтерна С. Далину, одному из круп­нейших советских экономистов. (Он неохотно упомянул эту фамилию в нашем последнем разговоре, опаса­ясь последствий для него от вовлече­ния в данное дело). Положительное отношение Далина в большой степе­ни определило и уважение Генри ко мне. Когда я заявил последнему о над­вигающейся стагнации, он добавил: «...а потом и спад». Такая мысль при­ходила мне в голову, поскольку мои расчеты выявляли эту тенденцию, но в то время она казалось столь неверо­ятной, что я даже не рискнул о ней на­писать. Под влиянием нашего разго­вора я рассмотрел и эту возможность, вскоре включив ее в свой прогноз.

Генри хвалил Андропова, который, по его словам, читал Гегеля. Он так­ же хвалил В. Загладина и Г. Шахназа­рова, известных функционеров ЦК, занимавшихся международным ком­мунистическим движением, которые разделяли его взгляды. Наши встречи продолжались в течение двух лет. Но после стал избегать их — вероятно, из-за моей репутации полудиссидента. Однажды Э. Генри пообещал передать мою записку В. Загладину (в то вре­мя первому заместителю начальника Международного отдела ЦК КПСС), но впоследствии уклонился от этого намерения.

Третьим потенциальным посред­ником оказался Василий Селюнин, по­пулярный журналист газеты ЦК КПСС «Социалистическая индустрия». Вско­ре после нашего знакомства я понял, что у него нет никаких связей «навер­ху». Тем не менее у нас установились дружеские отношения, продолжав­шиеся вплоть до его смерти. Наша совместная статья «Лукавая цифра» в журнале «Новый мир» в большой сте­пени открыла эпоху «гласности».

Кроме того, я доверял двум близ­ким к правящим кругам академиче­ским институтам — Институту США и Канады и Институту мировой эконо­мики и международных отношений. В конце 1970-х годов я послал письмо с кратким изложением полученных мной результатов академику Г. Арба­тову. Дружеское письмо, подписанное В. Кудровым, содержало предложение представить статью для публикации в трудах института, предназначенных для внутреннего пользования. Но ко­гда я ее написал и послал Кудрову, то не получил никакого ответа.

Одновременно я имел беседу в том отделе Института мировой эконо­мики и международных отношений, где обсуждалась моя диссертация. Его возглавлял С. Никитин — очень достойный человек, специалист по экономическим индексам. Позднее он рассказал мне,что в конце 1950-х годов по просьбе академика Е. Вар­ги оценивал реальные темпы роста советской экономики. Проект был прекращен из-за враждебного отно­шения со стороны ЦК КПСС. И он, и Варга имели неприятности из-за про­деланной работы.

На моем выступлении присутство­вало около 30 человек. Я представил детальное изложение своих методов и прогноз, согласно которому в се­редине 1980-х годов начнется спад ВВП. Никитин разделял мое мнение о мрачных перспективах советской экономики. Было ощущение мрачно­го будущего и невозможности изме­нить его.

Борьба за публикацию результатов

Я решил вычленить менее опасные с политической точки зрения части моей работы (методологию, иллюст­рируемую примерами из отдельных отраслей экономики) и представить их в качестве докторской диссерта­ции. Первым шагом к защите была публикация ее результатов. В. Волкон­ский представил мою статью для пуб­ликации в журнал «Известия Академия наук СССР. Серия экономическая» и убедил своего друга и главного редак­тора журнала А. Анчишкина попро­бовать ее опубликовать. Я благодарен последнему за его усилия по ее пуб­ликации, несмотря на имевшийся для него риск. В то время Анчишкин был одним из самых влиятельных совет­ских экономистов, и его поддержка была для меня весьма важной.

Важнейшим элементом, необходи­мым для прохождения первой публикации, был выбор заголовка и манеры изложения. Я исключил абсолютные цифры. Были приведены только со­отношения для изложения разницы в результатах, полученных использо­ванными мною методами. Основное внимание в статье было уделено объ­яснению методологии расчетов и ка­чественным выводам, вытекающими из скрытых альтернативных оценок. Любой квалифицированный эконо­мист мог легко рассчитать абсолют­ные величины, опираясь на описан­ную методологию и приведенные соотношения. Однако, насколько мне известно, никто в СССР не попытался это сделать, и в отечественной науке статья прошла почти незамеченной, поскольку журнал имел небольшой тираж. Тем не менее благодаря Алеку Ноуву, который извлек из нее всю воз­можную информацию, статья стала известна на Западе уже в 1983 году[. Другая публикация появилась в том же журнале и была написана анало­гичным способом.

Мои попытки защитить доктор­скую диссертацию начались с ЦЭМИ. Хотя он возглавлялся такими либе­рально мыслящими экономистами, как Н. Федоренко и Н. Петраков, ин­ститут не был готов пойти на такое рискованное предприятие. Институт Госплана СССР, возглавлявшийся бо­лее консервативными экономистами, изучал диссертацию несколько меся­цев. Ее защита в Институте экономи­ки Сибирского отделения АН СССР, возглавлявшегося А. Аганбегяном, исключалась: ведь именно послед­ний добился моего изгнания из Но­восибирского университета в начале 1970-х годов. Через несколько лет он потребовал расследования моих «сомнительных» высказываний от­носительно использования мировых цен для оценки деятельности произ­водственных предприятий.

Поскольку диссертация требовала внешнего рецензента, я решил высту­пить в Институте системных исследо­ваний АН СССР и ГКНТ. Заместитель директора института С. Шаталин, имевший репутацию либерала, при­нял предложение о моем выступле­нии и назначил его на весну 1986 года. К этому времени я уточнил свои методы оценки роста основных фон­дов. Новый метод показал более рез­кое падение темпов роста последних. Вместе с другими факторами это оз­начало в дальнейшем и большее паде­ние национального дохода. Согласно моим расчетам, сохранение суще­ствующих тенденций вело к падению национального дохода на 20 процен­тов к 1990 году.

Вдохновленный началом «пере­стройки», я обнародовал прогноз в своем докладе. Вся аудитория уме­щалась в одной комнате. Одним из первых был вопрос: «Я не понимаю, почему мы должны слушать эту анти­советчину?» Я спокойно ответил, что не вижу антисоветчины, а только из­ложение фактов. К моему удивлению, вопросов было немного. Сам Шаталин задал несколько незначительных и даже странных вопросов, поблагода­рил меня, объявил семинар закончен­ным и удалился в свой кабинет. Когда я начал собирать свои таблицы, одна из сотрудниц сказала: «Вы не замети­ли, как он нервничал во время Вашего выступления? Он прервал дискуссию, когда заметил, каким опасным явля­ется доклад». Когда я вошел в кабинет Шаталина, тот заторопился на ка­кую-то встречу. Когда мы прощались в фойе, он сказал: «Единственный че­ловек, который может Вам помочь, — это Горбачев».

Для защиты диссертации оставался только возглавляемый А. Анчишки-ным Институт народнохозяйствен­ного прогнозирования. Я имел дело прежде всего с его заместителем Ю. Яременко, честным и компетент­ным экономистом. Институт рас­сматривал мою диссертацию в те­чение двух лет; она несколько раз благожелательно обсуждалась. Одна­ко Ю. Яременко не рискнул поставить ее на защиту даже в 1986 году, уже после начала «перестройки», и в кон­це концов вернул ее мне.

Получив твердые заверения о по­становке на защиту диссертации в Институте народнохозяйственного прогнозирования, я уволился с моей работы на полставки в Институте по­вышения квалификации Министер­ства промышленности строительных материалов, в котором я работал не­сколько лет. Когда дело с защитой провалилось, летом 1986 года я был вынужден вернуться в Новосибирск. Работу по специальности найти не смог и был вынужден на полгода пойти работать в соседнем городе в среднюю школу учителем географии. Осенью 1986 года меня пригласи­ли на работу в Тувинский комплекс­ный институт Сибирского отделения АН СССР в Кызыле. В Новосибирск я вернулся в 1989 году и устроился в ор­ганизацию, которая занималась про­граммированием.

С 1987 года я смог публиковать свои работы, не испытывая ограниче­ний. Государственные власти все еще не проявляли интереса к моим иссле­дованиям, хотя к этому времени они были уже хорошо известны в СССР и за рубежом. Только в 1989 году по рекомендации В. Волконского я был включен в комиссию по совершен­ствованию статистики производства и цен. Я посетил одно из ее заседаний, но больше не получал материалов этой комиссии. Партийные и госу­дарственные чиновники, как и руко­водители экономических институ­тов, оценивали ученых на основе их статуса и уровня лояльности. Оценка по другим критериям была неприем­лема.

Советские экономисты и Советская власть

1В 1970—1980-е годы существова­ли (пусть и ограниченные) возмож­ности вести научные исследования и делиться своими взглядами с на­учным сообществом даже по таким очевидно чувствительным темам, как достоверность статистики. Еще до появления моей первой публикации по этой теме я мог публично и неод­нократно говорить о своих исследо­ваниях без риска подвергнуться пре­следованиям. Я думаю, что мой опыт был более типичным, чем случай вы­шеупомянутого украинского эконо­миста. КГБ Украины было известно своим рвением в искоренении дис­сидентов. Не стану преуменьшать до­стоинства моих непосредственных начальников, но я не слышал, чтобы они имели неприятности из-за моих исследований.

Советские официальные лица и ученые давно знали об искажениях в официальной статистике. Существо­вали многочисленные дискуссии по этим вопросам, продолжавшиеся и в период после 1920-х годов, концен­трировавшиеся на вопросах методо­логии. Публикация альтернативных оценок была запрещена, однако та­кие оценки делались. Я знаю о таких оценках для всей экономики, сделан­ных С. Никитиным, С. Шаталиным и Б. Михалевским. Оценки для отель­ных отраслей были более многочис­ленны. Научное сообщество было чрезвычайно заинтересовано в этих результатах. А вот партийные и госу­дарственные органы чрезвычайно настороженно относились к альтер­нативным оценкам, ибо они разруша­ли миф о преимуществах плановой экономики. Особенно характерно это было для периода после 1960-х годов, когда СССР стал ощутимо про­игрывать экономическую гонку с ка­питалистическими странами.

В то же самое время, когда государ­ственные и партийные органы опа­сались альтернативных оценок, они испытывали необходимость в объ­ективной информации. Во второй половине 1970-х годов официаль­ная статистика воспринималась все­ми информированными людьми как лживая. Существовало всеобщее со­гласие в констатации факта печаль­ного состояния экономики и ее не­избежного упадка. Однако, чем выше был уровень иерархии, тем более враждебным становилось отношение к обнародованию данных об истин­ном состоянии экономики, ибо это означало осуждение экономической политики «верхов».

Представляется, что КГБ и его выс­шее руководство были более заин­тересованы в выявлении истинного положения в экономике, поскольку в меньшей степени участвовали в оп­ределении экономической политики. Кроме того, будучи хорошо осведом­ленными об ухудшении экономи­ческого положения, органы госбез­опасности опасались за будущее всей системы. Но даже КГБ действовал со связанными руками, так как слишком большое проявление самостоятель­ности могло создавать проблемы. Странный случай, произошедший со мной летом 1982 года, показал, что не только экономисты интересуются моими работами. Во время прогулки ко мне подошел мужчина и заявил, что он полковник КГБ, в подтвержде­ние показав служебное удостовере­ние. После невинного разговора он пригласил меня в воскресенье на про­гулку на катере. Поскольку я опасался КГБ и его грязных трюков, я отклонил это приглашение. Никаких дальней­ших попыток контакта не последова­ло.

Позже, обдумывая значение это­го приглашения, я пришел к выводу, что КГБ интересовался моими иссле­дованиями и хотел получить допол­нительную и объективную инфор­мацию о действительном состоянии советской экономики. От Татьяны Корягиной, которая тогда работала в научно-исследовательском институте Госплана СССР, я узнал, что примерно в это же время КГБ проявил большой интерес к работе плановиков. Они бе­седовали со многими работниками института и самого Госплана, пытаясь выявить причины неудач экономики и низкой эффективности плановых учреждений.

При существовавшей тогда струк­туре партийных и государствен­ных органов любая идущая вразрез с общей линией инициатива, даже высокопо ставленного чиновника, подавлялась — независимо от того, как это сказывалось на интересах системы в целом. Чиновники усво­или уроки многочисленных «анти­партийных группировок». Система сама «загоняла себя в угол». К этому времени у советских официальных лиц высшего эшелона, как правило, не хватало гражданского мужества или приверженности коммунисти­ческой идеологии для совершения самостоятельных шагов, даже если они непосредственно не угрожали жизни или свободе. Чувство протес­та, сложившееся в среде партийно­го и государственного аппарата, не материализовалось в конкретные действия.

Хотя советское руководство знало об искажениях советской статистики и ухудшающемся экономическом по­ложении, истинные размеры надви­гающегося кризиса недооценивались. Частично это было связано с отсут­ствием достоверных альтернативных оценок экономического роста. Более того, советское руководство не суме­ло осознать природу надвигавшегося общесистемного кризиса как след­ствия предшествовавшего развития. Официальный научный мир не смог предоставить ему необходимой ин­формации, в то время как неофици­альный — не имел доступа «наверх».Позитивное отношение к прове­дению рыночных реформ было рас­пространено достаточно широко. Однако их сторонники не чувство­вали себя в безопасности и боялись высказываться о них из страха быть обвиненными в ереси и исключенны­ми из правящего слоя. Они уповали на смерть Л. И. Брежнева и предсто­ящий кризис, надеясь прорваться к власти, — и лишь после этого начать необходимые реформы. 

 



комментарии - 3
Flora 3 июля 2013 г. 3:56:17

Super ecxtied to see more of this kind of stuff online.

Langgeng 5 июля 2013 г. 2:47:39

Geez, that\'s unaebievblle. Kudos and such. http://dmfvjrdu.com [url=http://uffrsz.com]uffrsz[/url] [link=http://gkaesnqqnro.com]gkaesnqqnro[/link]

Susana 7 июля 2013 г. 5:38:05

Heck of a job there, it <a href="http://xropyxgo.com">abtosulely</a> helps me out.

Мой комментарий
captcha