Экономико-правовая реальность проектного капитализма    0   664  | Социальная база большевиков в 1917 году    0   388  | Новейшая историография о В. И. Ленине    0   362 

Где проспект Ивана Калиты?

 0  7637

Нигде. В Москве такого нет, как нет площади, улицы или переулочка, носящего имя этого рачительного князя, который, говоря по-современному, запустил процесс превращения одного из ок­раинных городов Золотой орды в столицу Руси — собирательницу зе­мель русских. Калитниковские ули­цы и проезды к Калите отношения не имеют, они лишь напоминают о том, что встарь здесь проживали калит-ники — ремесленники, мастерившие кошельки. Странное дело, за исклю­чением Юрия Долгорукого, Александ­ра Невского и Дмитрия Донского (их Советская власть в трудную годину призвала под свои знамена), ни один другой венценосный Рюрикович или Романов не увековечен в московской топонимике. Где славные имена Ива­на III, окончательно одолевшего ор­дынское иго, или Алексея Михайлови­ча Тишайшего, начинавшего «мягкую» модернизацию России, которую его необузданный сын Петр «рукой же­лезной поднял на дыбы». Кстати, Пет­ровка получила свое имя не в честь Петра Великого, а из-за близости Вы­соко-Петровского монастыря. Есть, правда, названия, косвенно хранящие память о великих монархах: Алексан­дровский сад (разбит при Александре Первом), Екатерининский сад (при­надлежал одноименному институту благородных девиц), Николаевский тупик — упирался в Николаевскую железную дорогу и чудом (а может, с глумливым умыслом) сохранен большевиками. Вот вроде и все. Ни тебе Александра Второго Освободи­теля, ни Александра Третьего Миро­творца, ни царя-мученика Николая Второго. Знаете, вообще-то я не мо­нархист, но и у меня такая «монар-хофобия» вызывает недоумение. Тот, кто бывал в столицах мира, наверное, замечал: там имена императоров, ко­ролей, курфюстров и других суве­ренов, даже невеликих, непременно запечатлены в названиях улиц. Я уже не говорю про Чингисхана, который в иных среднеазиатских республи­ках давно по частоте употребления затмил Ленина с Марксом. А в Москве нет даже улицы родоначальника цар­ской династии — Михаила Федоро­вича. Как-то даже неловко в преддве­рии 400-летия Дома Романовых! Но не спеши, читатель, удивляться всем этим странностям, мы только всту­паем в паноптикум парадоксальной московской топонимики.

Небрежение самодержцами было бы понятно при ранних коммунистах, они взрывали храмы, переименовы­вали все, что напоминало о «тюрь­ме народов» и «самовластительных злодеях», принципиально называли улицы во славу бунтовщиков-мятеж­ников, если выражаться по старому стилю, и народных вожаков — если по новому: Разина, Пугачева, Болот­никова. Не забывали и цареубийц с бомбистами — Каляева и Халтурина. Но это было прежде, при ВКП(б) — КПСС. А что же сегодня, когда первые лица стоят со свечками в храмах, а ви­зит в Отечество кого-нибудь из оста­точных Романовых выглядит чуть ли не встречей в «верхах»? Да, в Москве нет теперь улиц Разина и Каляева... И правильно, нечего бунтовать про­тив властей. Зато улицы Пугачевская, Халтуринская и Болотниковская це­лехоньки. Забыли про них, что ли, в угаре первичного накопления или ре­шили, что всех смутьянов из истории тоже выкидывать не стоит? Не ясно.1

Но с особой бережностью Москва хранит память о декабристах, мно­гие персонажи первого этапа осво­бодительного движения получили прописку на улицах города: Кахов­ский, Бестужевы, Одоевский. Люди, конечно, были талантливые, смелые, с размахом, мечтали реформировать Россию, не стесняясь в средствах. Сам я недолго жил на улице Пестеля, ко­торый так планировал после уничто­жения династии решить еврейский вопрос: предложить им креститься, а тех, кто откажется, построить в ко­лонны и пешедралом отправить в Па­лестину. Он был твердо уверен, что миллионную толпу, возвращающуюся на историческую родину, остановить никто не захочет, даже покормят и с собой дадут. М-да, сложись на Сенат­ской все иначе, и будить было бы не­кого. А для героя Отечественной вой­ны 1812 года генерала Милорадовича, некрасиво застреленного Каховским, переулочка в Москве не нашлось.

Такая же грустная участь постиг­ла многих государственных мужей, послуживших укреплению державы.

Есть Сибирская улица, но нет улицы Ермака Тимофеевича — первопро­ходца Сибири. Ермакова Роща всего лишь увековечила фамилию давнего домовладельца. А как пройти на пло­щадь Столыпина? Никак. Ее тоже нет на карте Москвы. Поразительно! Ведь в том вязком информационном на­тиске, что заменяет нам нынче идео­логию, Петр Аркадьевич представ­лен как самый главный и успешный реформатор за всю нашу историю. К тому же он любимец Никиты Ми­халкова, который продавливал его на первое место в телешоу «Имя России», будто приятеля-режиссера на пре­мию «Золотого орла». А вот аллея Сер­гея Юльевича Витте в Москве имеет­ся. Правда, странно? Столыпина нет, а Витте есть. С чего бы? Ах, ну да, Вит­те как бы либерал, а Столыпин — мо­нархист... Впрочем это — лишь самая невинная из тех столичных нелепиц, что заставили меня усесться за недо­уменно-топонимические заметки.

Когда-то, будучи молодым поэтом, я сочинил стихотворение «Прогулка по Москве», где были такие строки:

Как неярким апрелем припрятанный снег От лучей посторонних, Я ищу девятнадцатый век В подворотнях...

Аив самом деле, давайте поищем XIX век, шагая по столице. Где, напри­мер, улица графа Дмитрия Владими­ровича Голицына. Кто такой? Ну как же! Возглавлял Москву с 1820-го по 1844 год. Отец города! Забыли. Не по­мешал бы и переулочек генерала Джун­ковского, он руководил столицей в труднейшее время (1905—1915), много сделал для Первопрестольной, «утратив доверие» царя, попросился на фронт, остался после Октября в России и по­гиб в 1938 году. Это теперь уволенные начальники тихо убывают в свои загра­ничные замки, а царские сатрапы, как и большевистские наймиты, были куда усидчивее, скромнее и патриотичнее.

 1

Но может быть, мы найдем улицу Николая Александровича Алексеева? Кто такой? Удивительный человек! Он был с 1885-го по 1893 год москов­ским головой. Этот предприниматель, пошедший, говоря по-нынешнему, во власть, устроил в столице современ­ную канализацию, водопровод, обрел для города Третьяковскую галерею и трагически погиб от рук сумасшедше­го убийцы в своем думском кабинете. Но нет, его имя тоже не увековечено. Есть, правда, улица и два переулка Петра Алексеева, известного рабоче­го-революционера, но это, как гово­рится, совсем из другой оперы. А мет­ро «Алексеевская» поименовано так в память старинного села. Раньше стан­ция называлась «Щербаковская» — в честь Александра Щербакова, с 1938-го по 1945 год возглавлявшего Москву и организовывавшего обо­рону столицы от фашистов. Но по­скольку он был из «гнезда Иосифова», то его имя в 1990-м исчезло с карты города вместе с именами Жданова и Куйбышева. Хотя в то же время улицы Шверника и Орджоникидзе, других сталинских соратников, сохранились как ни в чем не бывало. Чудеса!

Двадцать лет нам внушают, что Российская империя подошла к Пер­вой мировой войне в небывалом рас­цвете, кормила весь мир отборным зерном. Это — правда, как и то, что собственные подданные хронически недоедали и даже порой голодали. Нас уверяют, что Октябрь был ката­строфой, красным колесом, прошед­шим по цветущей стране, что Белое движение потерпело крах из-за того, что каппелевцы, марковцы и дроздов-цы были чисты, наивны, благородны, а потому бессильны против злобных шариковых, вооруженных винтовка­ми Мосина и возглавляемых Швонде-рами в кожаных тужурках. Допустим. Но в таком случае покажите мне хотя бы переулочек генерала Лавра Корни­лова, поднявшего знамя борьбы с бо­гоборческим режимом! Проводите меня к бульвару генерала Деникина, на улицу адмирала Колчака или хотя бы в тупичок Врангеля! Увы, в топо­нимике Москвы нет ничего, напоми­нающего о мучениках белой идеи.

Зато есть Абельмановская улица и площадь Абельмановской заста­вы. Названы так в честь большевика Николая Абельмана, погибшего при подавлении левоэсеровского мяте­жа в 1918-м. Есть улица штурмовика Зимнего дворца Антонова-Овсеенко. Имеется улица Баумана, сохранив­шая имя революционера, убитого во время событий 1905 года. Есть улица Сергея Лазо, героя Гражданской вой­ны, сожженного японцами в паро­возной топке. Мы доезжаем до стан­ции метро «Добрынинская» и можем гулять по четырем Добрынинским переулкам, названным в честь Петра Добрынина, организатора Красной гвардии. Имеется и улица Маршала Тухачевского, не только продувшего Варшавскую операцию, но и травив­шего газами тамбовских повстанцев. Есть улицы организатора Красной ар­мии Подвойского и целых шесть про­ездов Подбельского, наркома почт и телеграфов, которые взяли прежде всего. Потом он усмирял Ярослав­ское восстание и умер в 1920-м от тифа. Сохранена память о лихих ре­волюционных матросах Железняке и Дыбенко. Осталась улица, носящая имя секретаря Ленина большевички Фотиевой, приглядывавшей за боль­ным шефом. Есть улицы пламенных большевичек Елены Стасовой и Инес­сы Арманд, которая была, как теперь известно, последней любовью вождя мировой революции.

Сам я рос в Балакиревском пере­улке в полной уверенности, что этот кусочек старой Москвы зовется так в честь русского композитора из «Мо­гучей кучки»: тогда не вешали на сте­нах таблички, объясняющие проис­хождение и смысл названия. Лишь со временем мне удалось узнать, что бывший Рыкунов переулок переиме­нован в честь большевика, рабочего пуговичной фабрики Николая Бала­кирева, участвовавшего в октябрь­ских боях и умершего опять же от тифа на колчаковском фронте. После этого уже не кажется странным, что нетронутыми остались улицы Дунди­ча, Боженко, Щорса и Чапаева. Все-та­ки легендарные люди, про них сняты фильмы. А вот память мальчишек-юн­керов, засевших в 1917-м в Кремле и тщетно пытавшихся защитить закон­ную власть, никак не увековечена.

В общем, в Москве остались десят­ки, если не сотни названий, хранящих для потомков имена борцов за власть Советов. Разумеется, недопустимо вы­черкивать из истории столицы лю­дей, установивших строй, при кото­ром страна не так уж плохо прожила семьдесят лет. Многое из советских достижений я бы мечтал перенести в наше время. И такое обилие «крас­ных» имен не вызывало бы у меня неприятия, если бы при этом целые пласты отечественной истории не выпали из столичной топонимики. Ну скажите, зачем нам с вами революци­онный пуговичник Балакирев, забы­тый уже при Советской власти, если нет улицы имени его великого одно­фамильца? Зачем нам Клара Цеткин, если нет улицы княгини Софьи Щер­батовой, великой благотворительни­цы, создавшей в Москве сеть приютов и богаделен?

В 1990-е годы на мутной волне молодого, задорного антисоветизма были переименованы многие улицы Москвы. Например, улицу Горького сделали Тверской. И поделом — не дру­жи с большевиками. А с другой сторо­ны, с кем еще дружить «буревестнику революции»? Улица Грибоедова снова стала Малой Харитоньевской, улица великого драматурга Островского — Малой Ордынкой, переулок писате­ля-страдальца Николая Островского, чья житийная повесть «Как закалялась сталь» переведена на все мировые языки, стал зваться Пречистенским, хотя до 1937-го именовался Мерт­вым по имени домовладельца Мерт-ваго (не путать с Живаго). Очевидно, в данном случае тяга к благозвучию победила порыв к исторической ау­тентичности. Площадь Маяковского снова стала Триумфальной. Площадь Лермонтова — Красными Воротами. Улица Герцена обернулась Большой Никитской, улица Алексея Толстого — Спиридоновкой. А ведь в ту пору уже имелись площадь Никитских Ворот, сохраняющая вечную память о Ни­китском монастыре, а также Спири­доньевский переулок. Зачем же было трогать больших писателей? Кстати, улица пролетарского поэта Филиппа Шкулева, автора песни «Мы кузнецы, и дух наш молод.», сохранена в не­прикосновенности. С чего бы это?

Первоначальный замысел ясен и логичен: вернуть дореволюционные названия, дабы восстановить истори­ческую справедливость и убрать с карт скороспелые плоды большевистского своеволия. Согласен. Но тогда поче­му улицу Дурова не переназвали об­ратно Божедомкой? Возможно, те, кто занимался переименованиями, посещали в детстве Уголок Дурова, вспомнили, прослезились и пощади­ли великого дрессировщика. Но ведь и «Золотой ключик» они наверняка читали. Однако Алексею Толстому это не помогло. Так же непонятно, почему Большая Коммунистическая не стала, как встарь, Большой Алексеевской в честь храма митрополита московс­кого Алексия, а сделалась вдруг ули­цей Солженицына? Думаю, велико­му правдопроходцу и справедливцу это бы не понравилось. Или вот еще любопытный пример. Долгие годы в центре была улица Дмитрия Медведе­ва, Героя Советского Союза, писателя, автора мемуаров «Это было под Ров­но», но потом ей вернули прежнее на­звание Старопименовский переулок, а имя литератора-партизана присво­или в 2005-м улице в районе Косино-Ухтомский. Разве нельзя было так же поступить с писателями, куда более значительными? Не понимаю! Нечто похожее случилось и со Станислав­ским. Переулку, носившему имя ве­ликого реформатора сцены, вернули прежнее название — Леонтьевский, а улицей Станиславского стала былая Малая Коммунистическая. При этом как-то незаметно потеряли улицу Не­мировича-Данченко, зато у нас снова есть Глинищевский переулок. Какое счастье!

Идем по Москве далее. Если «за­стой» 1970—1980-х погубил страну, как ныне принято считать, то почему остался проспект Андропова, и к сте­не его дома на Кутузовском привин­чена мемориальная доска? А если «за­стой» был не так уж плох — во всяком случае, не столь вреден стране, как гайдаровские реформы, — то почему у нас в таком случае нет улицы Бреж­нева? И почему мемориальная доска в честь генсека, руководившего страной без малого двадцать лет, висит не на Кутузовском проспекте, где он жил в квартире, на которую бы не позарился теперь чиновник средней руки, а при­бита она почему-то около Бранден-бургских ворот в Берлине на посме­шище туристам. При этом в Строгино осталась улица члена брежневского Политбюро Федора Кулакова. Абсурд!

1

И таких странностей в нашем го­роде хоть отбавляй. Исчезла вкупе с памятником площадь Дзержинско­го — главного чекиста, пролившего во имя революции немало кровушки. Может, и правильно исчезла — «не губи несчастных по темницам»! Но тогда почему осталась улица Вяче­слава Менжинского, сменившего Же­лезного Феликса на посту председа­теля ВЧК—ОГПУ? Почему сохранена улица Михаила Кедрова — начальни­ка Особого отдела ВЧК? Зачем нам улица пламенного австровенгра Бела Куна, ох, и полютовавшего в России, организовавшего вместе с Розали­ей Землячкой в Крыму массовое ис­требление белых офицеров, уже сло­живших оружие. Да, улица, полвека носившая имя кровавой Землячки, ныне называется Большой Татарской. А вот имя одного из организаторов уничтожения последнего русского императора и его семьи — Петра Вой­кова — продолжают носить станция метро, улица и целых пять проездов! Иногда дело объясняют так: мол, Вой­кова увековечили не как цареубийцу, а как советского полпреда, погибшего на посту. Володарский тоже был убит на посту. Но его улица теперь называ­ется Гончарной. Исчез без следа из го­родской топонимики Свердлов, куда более значительный деятель Октября, вдохновитель расстрела Романовых. А Войков, как заговоренный, хотя пи­шут об этом и возмущаются двадцать лет. Вы что-нибудь понимаете? Я ни­чего не понимаю.

И снова хочется спросить: если Ок­тябрьская революция — катастрофа, своротившая Россию с цивилизован­ного пути, то почему же в эти два де­сятилетия, когда антисоветизм стал нашей потаенной государственной идеологией, не появились площади, улицы и переулки, носящие имена тех, кто противостоял надвигавшей­ся буре. Где улицы Победоносцева, Каткова, Суворина, Дубровина, Миха­ила Меньшикова? Где бульвар героев Ледяного похода? Что происходит? Почему в учебниках одна история, а на московских улицах другая? Кста­ти, в Первопрестольной не нашлось места многим великим русским ис­торикам — Нестору, Татищеву, Со­ловьеву, Костомарову, Иловайскому, Бартеневу.. «Минуточку, а Костома­ровская набережная и улица Татище­ва?» — встрепенется бдительный мос­квич. Увы, эти названия сохранили фамилии бывших домовладельцев и к нашим «геродотам» отношения не имеют. Точно так же не имеют отно­шения к великому издателю Сытину, насытившему Россию доступными дешевыми книгами, Сытинские пе­реулок и тупик. Все-таки частная соб­ственность — великая вещь: прикупил домик и остался в Истории. К счастью, в центре сохранились улицы истори­ков Ивана Забелина и М. П. Погодина, последняя даже с мемориальной из­бой. Да еще имеется проезд Николая Карамзина, упирающийся в Москов­скую окружную дорогу. М-да, так да­леко великого историографа власть не посылала даже после крамольной «Записки о новой и древней России».

И еще об истории. Конечно, за двадцать лет постсоветской власти в московских названиях поубавилось число революционеров-демократов и разных прогрессистов. Пострадали Герцен, Белинский, Грановский, Ога­рев, Некрасов. Некрасовская улица к автору «Русских женщин» отноше­ния не имеет. Впрочем, зацепились и уцелели улицы-переулки револю­ционеров-демократов Добролюбова и Чернышевского, анархистов Баку­нина и Кропоткина. А вот их оппо­нентам-славянофилам всегда не вез­ло: и при царях, и при коммунистах, и при демократах. Третье отделение за ними следило, тиранило, их даже сажали в Петропавловскую крепость, как и революционеров. За что? Вроде бы Русь к топору не звали, уповали на крестьянскую общину и ставили пра­вославие выше папизма. Одна беда: слишком большое значение придава­ли русскому народу. А если учесть, что высший слой в империи был интерна­циональным, и поляков с остзейцами толпилось у трона едва ли не больше, чем лиц «титульной национально­сти», нелюбовь начальства к славяно­филам понять можно. Но и после Ок­тября эти старорежимные беды им не зачлись. Щедро воздав жертвам преж­него строя и увековечив их в город­ских названиях, большевики даже не вспомнили про братьев Аксаковых и Киреевских, Хомякова, Самарина. Са­маринская улица к последнему опять же никакого отношения не имеет. За близость к славянофилам пострадал и самый московский из поэтов — Апол­лон Григорьев, не получив прописки даже в малюсеньком переулке:

Поговори хоть ты со мной, Гитара семиструнная...

Надо ли объяснять, что новый пра­вящий слой, певший «Интернацио­нал» при каждом удобном случае и по­рой плохо изъяснявшийся по-русски, зато сплоченный вокруг ЦК, вообще считал славянофилов просто разбав­ленными черносотенцами. Допустим. Но потом-то, после 1991-го, когда все бросились восстанавливать храмы и атрибуты имперского прошлого, вплоть до двуглавого орла? Полноте! Достаточно вспомнить, что за пуб­лика внесла Ельцина в Кремль, чтобы сообразить: в «новой России» у славя­нофилов не было никаких шансов.

Зато в московской топонимике до сих пор широко представлен револю­ционный Интернационал. Я не гово­рю о титанах и классиках коммуниз­ма: улицы Марксистская, Энгельса, Розы Люксембург, целых три — Бе­беля... Заслужили, видимо. Но зачем нам в Москве столько мирового ком­мунистического, рабочего и прочих прогрессивных движений? Судите сами: мы ходим по улицам Вильгель­ма Пика, Улофа Пальме, Сальвадора Альенде, Иосипа Броз Тито, Хулиана Гримау, Луиджи Лонго, Ле Зуана, Са-моры Машела, Хо Ши Мина, Миклухо-Маклая. Уп-с-с. Извините, это наш русский путешественник. Кроме того, у нас есть площади Кабрала Амилка­ра — борца за свободу островов Зеле­ного мыса, Виктора Кадовилья — ра­бочего вожака Аргентины, Мартина Лютера Кинга, Джавахарлала Неру, улица Саляма Адиля. Есть даже улица первого президента Чехословацкой академии наук Зденека Неедлы. А вот улицы, названной в честь первого президента Российской академии наук княгини Екатерины Дашковой, нет и в помине. Чудеса!

Зато увековечены в городских на­званиях имена мастеров культуры тех советских республик, которые двад­цать лет назад — кто с радостью, кто с неохотой — покинули «нерушимый союз народов». Можно прогуляться по бульвару латышского классика Яна Райниса и улице литовской поэтессы Саломеи Нерис. Кстати, улицы Мари­ны Цветаевой в Москве нет. Зато есть проезд Кристионаса Донелайтиса, литовского баснописца XVIII века. Вы думаете, мне жалко? Не жалко, пусть будет. Жалко, что в Москве нет даже переулочка нашего великого басно­писца Ивана Андреевича Крылова. Общеизвестная русская всеотзывчи-вость не должна все-таки достигать градуса идиотического самозабвения. И сегодня, когда прибалтийские ли­митрофы выскребли со своих улиц любые названия, напоминающие об изначальном русском, как, впрочем, и немецком присутствии в этих краях, возникает чувство недоумения. Мы, конечно, большой и добрый народ, но сколько можно отвечать на мелкодер­жавное хамство прежних братских республик широтой и великодушием? Может, последовать совету Достоев­ского и слегка сузиться?

Нет, я не призываю немедленно пе­реименовать улицу Вилиса Лациса в улицу Виля Липатова. Пусть остается: все-таки человек был не только пи­сателем, но и председателем Совета национальностей Верховного Совета СССР. И когда? В тяжкие времена «ок­купации» Литвы Советским Союзом, который, кстати, подарил в 1945-м гордым жмудинам их столицу — Вильно, этим городом прежде владе­ли не менее гордые поляки. Кстати, за «оккупацию» литовская власть хочет с нас получить денежную компенса­цию. А любопытно узнать: сколько стоит Вильнюс? Повторю: я не призы­ваю убирать следы былой всеотзывчи-вости, я просто задаю вопрос: уместно ли такое интернациональное просто­душие, когда множество выдающихся российских деятелей культуры никак не запечатлены на карте города. Где улицы Загоскина, Кустодиева, Шаля­пина, Рахманинова, Петрова-Водки-на, Салтыкова-Щедрина, Блока, ар­хитекторов Мельникова, Весниных (была — теперь Денежный переулок), Прокофьева, Улановой, Чайковского (была — теперь Новинский бульвар), Мейерхольда, Тукая? Почему у нас есть улица Багрицкого и нет улицы Заболоцкого? Есть улица Дунаевского и нет улицы Шостаковича? Есть улица Симонова и нет улицы Леонова? Есть улица полузабытого писателя Пан­ферова и нет улицы великого Андрея Платонова? Почему улица имени не самого выдающегося литератора Се­рафимовича находится в районе Яки­манки, а улицу Шолохова, крупнейше­го русского писателя XX века, сослали за Окружную, в Ново-Переделкино? Где логика? Где система? Где здравый смысл? Даже про Высоцкого забыли, а жил, кстати, он на Малой Грузин­ской, напротив кафедрального кос­тела. Может, достаточно одной Боль­шой Грузинской?

В предисловии к добротной кни­ге «Москва. Именные улицы города» (М., «ООСТ», 2010) читаем: «В Мос­кве существует удивительное пере­плетение  имен,  которые захваты­вают исследователя, приоткрывают неизведанные факты. Некоторые имена забыты, и их значение совре­менному гражданину покажется пре­увеличенным. Однако все это — наше достояние.» В самом деле, сегодня трудно понять, почему есть улица Асеева и нет улицы Пастернака, есть улица Демьяна Бедного и нет улицы Мандельштама, имеется улица полу­забытого Корнейчука и не отыщешь улицу Булгакова. Существует улица странного, конспирологического дип­ломата-финансиста Ганецкого (Фюр-стенберга), работавшего позже на­чальником Государственного объеди­нения музыки, эстрады и цирка и рас­стрелянного в 1937-м, надо полагать, не за погрешности в цирковом репер­туаре. При этом никак не увековечен выдающийся советский государствен­ный деятель Вознесенский, планиро­вавший перестройку нашей экономи­ки во время войны и сгинувший по «Ленинградскому делу». Зато у нас есть целых шесть Советских улиц, разбро­санных в разных концах города!

Нет-нет, я вовсе не за то, чтобы сно­ва все переименовать. Хватит — напе-реименовывались. Но, с другой сто­роны, отсутствие многих знаковых, исторически необходимых имен на стогнах столицы — это какое-то кли­ническое беспамятство. Представьте себе семейный фотоальбом, где есть снимки тети из Тотьмы и дяди из Рос­това, но нет отца с матерью. Нонсенс! Это я снова про Ивана Калиту. Что же делать? Как исправить ситуацию, никого не ущемив? Очень просто. У нас в Москве множество названий, которые выполняют, уж простите, примерно ту же функцию, что и соя в докторской колбасе. Как понимать, например, Газгольдерную улицу, Фа­культетский переулок, Магистраль­ный тупик и Федеративный пруд? Что такое Трудовая аллея? Куда прикажете девать три Новоостанкинских улицы, три Тишинских, четыре Стрелецких, пять Котельнических и шесть Ново­подмосковных переулков? Ладно, так и быть, три Новомихалковских проез­да можно зарезервировать за извест­ным семейством, но к чему городу три Хорошевских, три Павелецких, четы­ре Волоколамских, шесть Рощинских проездов, россыпь Внуковских и Вла­димирских улиц, а также четыре Са­мотечных переулка? И если вернуться к цареубийству: зачем нам пять Вой-ковских проездов? У нас целое гнездо Соколиных Гор и Соколиных улиц! Зачем нам несколько Полевых улиц и переулков в разных концах города? Я уже не говорю о сладких парочках, вроде 1-го и 2-го Волконского пере­улков, 1-й и 2-й Вольских улицах, 1-м и 2-м Вражских переулках. А 1-я и 2-я Рейсовые улицы! Вот ведь — так и чуешь дыхание седой русской исто­рии: Ре-е-ейсовая! Да что там Рейсо­вая! У нас пять Кабельных улиц и два проезда! Но и это еще не все — наша топонимическая сокровищница не­исчерпаема: три Сетуньских, четыре Красносельских, шесть Железногор-ских, семь улиц Лазенки, шестнадцать Парковых. Назвали бы хоть одну из них в честь академика Лихачева, ис­следователя дворянской парковой культуры России. Нет, мы будем упор­но ходить по шестнадцати Парковым улицам и одиннадцати Радиальным, но принципами не поступимся! Кста­ти, в Москве есть четыре Лихачевских переулка, не имеющих отношения к академику-гуманисту.

Нет, я не против исторических кор­ней — я и сам, если честно сказать, по­лупочвенник, встану грудью и не дам срыть Лихоборские Бугры или выко­сить Кашенкин Луг! Но помилуйте: Строительный проезд, Технический переулок, Рабочая улица (бывшие Коломенки), Крестьянские площадь, улица и тупик, Ткацкая улица (бывшие Благуши),  Товарищеский переулок (бывший Дурной), три переулка Тру­жеников (бывшие Воздвиженские). Имеется также полный Заводской комплект: улица, шоссе, переулок, проезд и тупик. Скажите, это память о чем? О классовой солидарности? Тогда где Интеллигентский тупик? Вот шоссе Энтузиастов — это да, это я понимаю. Красиво! «Нам нет преград ни в море, ни на суше!» А улица Друж­бы? Это еще что такое? Дружбы с кем? Против кого?.. Непонятно.

Конечно, все можно объяснить, а кое-что даже понять. Стремительный рост Москвы часто опережал фан­тазию ответственных лиц. К тому же именную топонимику столицы нуж­но согласовывать в Кремле, а там мо­гут неверно понять, рассердиться, ут­ратить доверие. Себе дороже. Лучше назвать улицу Ровной или Стандарт­ной, а проезд Фармацевтическим или Трикотажным — и спать спокойно. Конечно, я не специалист, и, вполне вероятно, записному москвоведу или городскому блюстителю мои замет­ки покажутся наивными, неточны­ми, даже местами возмутительными. Заранее прошу прощения! Я просто хотел взглянуть на названия наших улиц с точки зрения здравого смысла, которого порой лишены эксперты, погруженные в свою специальность, как мыши в крупу. Убейте, но никто не убедит меня в необходимости трех Радиаторских улиц, а также Электрод­ной улицы, Электродного переулка и Электродного проезда, если у нас не увековечены имена великих ученых и инженеров, например: зачинателя ракетно-космической техники Вла­димира Бармина, создателей лазера Александра Прохорова и Николая Ба­сова (Басовская улица не про него), отца нашей электронно-вычисли­тельной техники Сергея Лебедева... За­чем, скажите, нам аж три Балтийских переулка, если забыт великий флото­водец адмирал Кузнецов? А ведь он вопреки директивам, рискуя головой, подготовил и осуществил отпор фа­шистам на Балтике. Если бы осталь­ные военачальники встретили Гит­лера так же, как Кузнецов, ход войны мог быть иным, а жертв куда меньше. Но у нас нет улицы адмирала Кузнецо­ва, зато есть Балтийская улица и три Балтийских переулка. Зачем, скажите, нам улицы и проспекты в честь 10— 40—50—60-летия Октября? Может, довольно с нас Октябрьской улицы и Октябрьского Поля? А вот переулочек Февральской революции не помешал бы. Кстати, за исключением генерала Брусилова, герои и подвиги Второй Отечественной, сиречь Германской войны, никак не запечатлены в го­родских названиях. Видимо, тайная вина пораженчества скреблась в душе правящей партии и заставляла избе­гать лишних упоминаний об «импе­риалистической бойне». Мол, какие на бойне герои?! Но коммунисты уже двадцать лет не при власти. Скоро столетие Первой мировой. Может, наконец очнемся от исторической амнезии? Я не говорю уже о Сталин­градской битве, оставившей след в то­понимике многих столиц мира, кро­ме, понятно, Москвы. Имя Сталина в Первопрестольной — табу, как, впро­чем, и имя Хрущева — его сподвижни­ка-разоблачителя. Правда, странно?

А теперь попытаемся понять, поче­му мы живем в таком историко-топо-нимическом абсурде? Ведь, в сущно­сти, гуляя по столице своей страны, гражданин должен как бы проходить по залам исторического музея, где продуман каждый стенд, каждая вит­рина, каждый экспонат. Однако, ша­гая по Москве, ощущаешь себя чело­веком, попавшим в мозаичный бред. Думаю, главная беда в том, что у нас нет внятной государственной идео­логии, а значит, и консолидирован­ной версии отечественной истории. Поверженной во Второй мировой войне Японии запретили иметь ар­мию. А России — кстати, единствен­ной из частей поверженного и рас­члененного СССР — запретили иметь идеологию. Не знаю даже, что хуже. Именно поэтому наша история не только непредсказуема, она — не­примирима. Я не наивен и понимаю: на тот же советский период никогда не будет единого взгляда. Чудом уце­левший потомок обобранного дво­рянского рода, отпрыск пламенного троцкиста, расстрелянного в подвале НКВД, и правнук безземельного крестьянина, выбившегося в наркомы, — все они будут по-разному относить­ся к событиям, случившимся между 1917-м и 1991-м. И что? В Вандее до сих пор с омерзением и ужасом вспоминают Великую Французскую революцию, что не мешает им петь «Марсельезу». Кстати, умолчание и замалчивание крупных историчес­ких явлений и фигур началось не при Советской власти. Взгляните на па­мятник тысячелетию Руси в Великом Новгороде: царя Ивана Васильевича вы там не найдете. Его первая жена Анастасия есть, его советник Адашев есть, а самого Грозного нет. Почему? А потому что монумент ставили при либеральном Александре II, который стеснялся своего крутого предшест­венника на троне. Вот так-то.

1Конечно, нельзя ни в коем случае запрещать ученым спорить о роли Грозного или Сталина в истории, по­лемизировать о варягах, древности русского народа и других сложных вопросах. Не нужно мешать людям по вкусу любить «титанов» и ненави­деть «антихристов»: Петра Первого, Ленина или же Ельцина. Мы живем в свободной стране. Но при этом нам, как воздух, необ­ходима непрерывная, преемственная история Отечества, без прова­лов, лакун и умолчаний. Нам нужна договорная, согласительная версия русской истории, пусть в чем-то сглаженная и спрямленная, но зато общегражданская — даю­щая внятную, последова­тельную картину разви­тия государственности от зарождения до наших дней. Невозможно? По­чему? Другие же страны с этим справились — те же Штаты, например. А уж у них, Со­единенных, противоречия между по­томками коренных индейцев, пер­вопоселенцев, афроамериканцев и мексиканцев будут покруче, чем наше противостояние «белых» и «крас­ных». Да, кому-то не нравится, когда ругают «палача» Сталина, а кому-то обидно, если начинают перечислять неславянские фамилии начальников ГУЛАГа. Что ж, надо договариваться, искать компромисс. Официальная история — это искусство умолчания ради национального единства. (Не путать с фундаментальной наукой, где примиряет лишь факт!) Если мы на­конец обретем консолидированную, непрерывную версию отечествен­ной истории, тогда станет понятнее масштаб событий и деятелей, станет яснее, кого следует увековечивать в городских названиях, а кого необяза­тельно.

И начинать надо с Москвы. Хотим мы того или нет, но именно столи­ца формирует мировоззренческие парадигмы и административный ка­нон, по которому, нравится нам или не нравится, живет вся страна — по крайней мере в общественной сфере. Едва появятся логика и осознанность в столичной топонимике, тогда, уве­ряю вас, с бескрайних просторов Отечества сами собой исчезнут бес­численные улицы Розы Люксембург, Урицкого, Володарского, Коммуни­стические и Коминтерновские про­спекты, а заодно с ними и Трикотаж­ные, Электрические, Элеваторные, Слесарные, Монтажные переулки. Для них найдутся иные названия, укорененные в истории городов и весей, сразу отыщутся имена правед­ников, подвижников, благодетелей, мудрых руководителей, местных лю­бимцев муз или забытых героев. А та­кими наша земля обильна. Пусть при этом обязательно останутся в топо­нимике следы потрясающей совет­ской эпохи, но по возможности в той пропорции, в какой она, эта эпоха, соотносится с тысячелетней истори­ей Державы. И когда-нибудь, я верю, гость Москвы, спросив прохожего аборигена или просвещенного гаст-арбайтера, как попасть на проспект Ивана Калиты, получит привычный ответ:

— Налево, потом — направо, а даль­ше — прямо! ♦

комментарии - 0
Мой комментарий
captcha