Чем закончится СВО сейчас уже понятно всем мало-мальски думающим людям – банкротством киевского режима, и произойдет это уже скоро.
Военная наука устроена совсем не так, как это представляют онлайн-архистратиги, интернет – стратопедархи и политологи на телевизионных экранах, начинаясь не с карты и не с подсчёта ракетных дивизионов, а с вопроса почти бытового: а вы уверены, что можете закончить это одним ударом? И тут важно помнить, что выработка и принятие решений в военном деле (и вообще вопросах безопасности) должна исходить из принципа минимакса –из самого неприятного развития событий, а не из наиболее вероятного — (оптимина)..
Стратег Свечин как антидот от телевизионной аналитики
Карла фон Клаузевица обильно цитируют все, кто его не читал, а читавшие обычно цитируют выборочно, между тем его рассуждение об уничтожении сил противника как главном принципе войны довольно неудобно для любителей простых схем, поскольку между желанием сокрушить противника и возможностью это сделать существует примерно такая же разница, как между желанием тратить деньги и их наличием на счёте.
Немецкий военный историк Ганс Дельбрюк, известный своими смелыми спорами с прусским Генеральным штабом, выделил две основные стратегические логики: стратегию сокрушения (Niederwerfungsstrategie) и стратегию истощения (Ermattungsstrategie). Сокрушение — это красиво, и учебники по Истории военного искусства любит такие рассказы (особенно популярен Наполеон), тогда как измор значительно менее зрелищен. При войне на истощение за одной операцией следует другая, затем ещё одна, еще и еще. Возможны мобилизация, проблемы с железными дорогами, производством снарядов, нехваткой вагонов, государственным долгом, дефицитом рабочих рук и продовольствия, и главное: возникает вопрос, который сначала кажется неочевидно связанным с военным искусством: сколько ещё денег мы можем на это потратить?
Знаменитый русский стратег и военный историк А.А.Свечин в «Стратегии» писал вещь, которая сегодня звучит почти вызывающе современно: война ведётся на определённой экономической базе и представляет собой бурно протекающий экономический процесс, и для эксперта, привыкшего смотреть на войну как на последовательность сражений, это неприятная мысль, хотя для политэконома — почти банальность.
Свечин, надо заметить, вообще очень не любил военную арифметику, оторванную от хозяйственной жизни, и писал о необходимости оторвать мысль стратега от деталей операции и увидеть процессы, происходящие в тылу противника - довольно хорошее и полезное, доложу я вам, лекарство от телевизионной аналитики, потому что на экране обычно показывают карты с красивыми стрелками, а иногда ещё говорят о количестве уничтоженной техники и живой силы противника, но не показывают станки, на которых завтра будет изготовлен новый снаряд и муки кредиторов и бюджетную роспись, которая вчера была социальной, а сегодня стала военной.
Между тем именно там война на измор и происходит – не на карте, а в цикле воспроизводства в народном хозяйстве. В этом отношении история Первой мировой войны довольно поучительна, ведь Шлиффен и его наследники собирались решить французскую проблему быстро, а получилось «чудо на Марне» и четыре года войны, когда выяснилось, что европейские державы способны довольно долго убивать друг друга.
«Война кредиторов»
У стратегии измора есть неприятная особенность: он почти никогда не бывает односторонним, и, вопрос постепенно сводится к тому, сколько денег государство сможет собрать, занять или получить от союзников, не разрушив при этом собственную экономику, чтобы добиться преимущества на фронте и в народном хозяйстве.
Вьетнам оказался для США совсем не похожим на тот набор сражений, который показывала карта, ведь можно выиграть множество боёв и обнаружить, что общество больше не хочет оплачивать следующий и обладая огромным военным превосходством, не иметь— способность продолжать войну на измор столько, сколько необходимо для достижения политической цели.
На СВО произошло нечто принципиально важное, когда первоначальный расчёт на быстрый военный и политический перелом не реализовался, и война превратилась в затяжное противоборство. С этого момента разговор о войне исключительно языком военной карты становится недостаточным, поскольку измор — это уже не столько вопрос о том, кто может наступать, сколько, кто может дольше воспроизводить наступление, оборону и вообще саму войну.
Если старые долги приходится обслуживать новыми, экономика постепенно начинает жить внутри собственной финансовой тени, и тут проявляется знаменитый «пульс тыла», о котором писал Свечин.
Нет смысла слишком долго обсуждать вопрос, кто сегодня «побеждает» на отдельных участках фронта, у войны на измор другая арифметика, которую должна заменить политэкономическая алгебра воспроизводства, решающая проблему: кто первым перестанет быть способен продолжать войну в прежнем масштабе, и война на истощение постепенно превращается в войну кредиторов.
В случае Украины зависимость от внешнего финансирования давно перестала быть технической подробностью. МВФ в своих последних программах прямо исходит из того, что финансовая устойчивость страны связана с продолжением международной поддержки, а вопрос долговой устойчивости требует дальнейшего урегулирования. У кредиторов Киев требует предоставлять отсрочки, коммерческие обязательства вынужденно реструктурируются (иначе вообще ничего не получишь), а внешнее финансирование становится скелетом самой конструкции государственного бюджета.
Когда я говорю о неизбежном банкротстве киевского режима, я имею в виду не обязательно юридический дефолт в привычном понимании: речь может идти о банкротстве модели, которая предполагает, что государство способно одновременно вести длительную войну, сохранять функционирующее народное хозяйство и обслуживать накопившиеся обязательства исключительно за счёт продолжения внешней поддержки, но у любой кредитной конструкции есть предел прочности.
Отсюда, кстати, становится несколько понятнее и одна кадровая деталь, которая в обычной политической оптике выглядит довольно странно. К.А. Дмитриев — не военный и не классический дипломат, его профессиональная биография связана с инвестициями и международными финансами, но в российско-американском переговорном процессе он оказался представителем нашей страны, и, сдается занимается он не столько военной картой, сколько экономической стороной будущих отношений и деталями банкротства киевского режима.
Дмитриев как симптом
Президент действительно самый информированный человек в стране — а именно так когда-то говорил мне светлой памяти Александр Алексеевич Нагорный, добавляя, что эту простую вещь полезно помнить при анализе президентских кадровых решений, — и я предпочитаю не гадать, почему назначен именно этот человек, а ставлю вопрос иначе: какую проблему он должен решать?
И вот здесь ответ может оказаться довольно прозаическим: после войны и банкротства киевского режима придётся много считать, а после большой войны деньги будущего иногда оказываются важнее денег прошлого.
Я совершенно не уверен, что Россия должна автоматически брать на себя какие-либо украинские долги в случае изменения политической и территориальной конфигурации Украины (а уже 4 региона стали частью нашей страны), но если считать, что достаточно произнести: «Мы чужих долгов не признаём», то бухгалтерская проблема исчезнет, ведь у долга есть кредиторы, которые обычно обладают несколько лучшей памятью, чем политические комментаторы на окладе (или сдельно) Еврокомиссии.
Но добиться успеха в войне на истощение и правильно распорядиться победой — две совершенно разные задачи. У победителя появляются пленные, союзники, противники, недовольные и, что особенно неприятно, собственная внутренняя политика, так как война вообще редко заканчивается там, где её заканчивают военные (особенно война на измор).
Конечно, измор не даёт победителю того, что обещает сокрушение: чистого результата, оставляя после себя долги, необходимость восстановления разрушенной инфраструктуры на новых территориях, демографические провалы и перемещённое население, но просто разорванные цепочки поставок и обязательства перед союзниками, но и ожидания собственного населения, ведь огромное количество людей совершенно справедливо хотят знать, что будет завтра.
Когда-то Свечин писал, что можно быть прекрасным тактиком и плохим стратегом (победитель в Первой мировой войне Ллойд Джордж вообще писал Черчиллю, что утверждение, что один генерал лучше другого, неверно ни при каких обстоятельствах), но можно расширить его сентенцию русского стратега: можно быть прекрасным военачальником и проиграть бухгалтеру, и история знает немало таких случаев, хотя бухгалтер на государственной службе при этом вовсе не обязан быть умнее генерала, у него просто другое ведомство – и еще неизвестно, чья благосклонность (или неприязнь, конечно) Фортуны важнее.
Война на сокрушение заканчивается разгромом, а вот война на измор заканчивается тогда, когда одна из сторон больше не может воспроизводить прежний порядок войны, и мало кто сомневается в неизбежности банкротства официального Киева с его просроченным президентом.
В Европе политиканы и государственные финансисты, визжащие о необходимости продолжения киевским режимом войны, уже начали думать о неизбежных аудиторах, ревизорах и контролерах (а затем и прокурорах), которые уже совсем скоро спросят о том, чьи визы стоят на соглашениях о продлении киевских кредитов и предоставлении безвозмездной помощи.
Так что, если попытаться понять, чем закончится СВО, я бы сегодня смотрел не только и не столько на карту, сколько на бюджетную роспись, причем не только в Киеве, но и в европейских столицах.
Саид Гафуров – доцент кафедры Зарубежного регионоведения МГЛУ, член Центрального совета Независимого профсоюза «Новый труд».
|
|
