О появившихся прогнозах, что к Новому году евро, якобы, может стоить и 140 рублей
Когда говорят про «евро по 140», я бы вообще не пытался угадывать курс по линейке «ввели санкции → евро 140». Это как раз тот случай, когда валютный курс лучше объяснять через столкновение денежных политик и интересов институтов — и не только в России, но и в Европе.
Вообще, нужно осторожнее относиться к разговорам, что евро «должен» стоить 100, 110 или 140 рублей. Ну или 80 и даже 60. У валютного курса нет начальника, который утром принимает решение: сегодня евро будет стоить 103 рубля, а к Новому году — 108.
Курс возникает из столкновения интересов очень разных экономических субъектов, и в данном случае особенно интересно посмотреть не только на Банк России, но и на Европейский центральный банк.
На 24 сентября официальный курс евро составляет около 96,7 рубля, а ключевая ставка Банка России — 14%, а российская кредитно-денежная политика остаётся достаточно жёсткой. В еврозоне ситуация совершенно иная, хотя ЕЦБ сейчас тоже вынужден ужесточать политику: 10 сентября он поднял все три основные ставки на 0,25 процентного пункта, доведя депозитную ставку до 2,5%. Причиной назван прежде всего новый инфляционный шок, связанный с энергетикой и конфликтом на Ближнем Востоке.
И вот здесь начинается самое интересное: ЕЦБ сегодня находится между сразу несколькими сциллами и несколькими харибдами. С одной стороны, его задача — не допустить закрепления инфляции, с другой — слишком высокая ставка в условиях дорогой энергии начинает бить по европейскому производству и инвестициям, а с третьей стороны, правительства стран еврозоны хотят «осваивать» все большие бюджеты; тратить все равно, на что: оборона, энергетическая безопасность, промышленная политика, инфраструктура, социальные обязательства, обслуживание уже накопленного государственного долга. Европейской экономике при этом нужны инвестиции и относительно дешёвый кредит, и всё это должно каким-то образом уместиться в одной финансовой системе (включающей и монетарную, и фискальную политики). Не очень-то, доложу я вам, просто.
Поэтому я бы вообще не сводил европейскую денежную политику к противопоставлению «ЕЦБ против Брюсселя». ЕЦБ не является филиалом Европейской комиссии или Евросовета, которому можно позвонить из Берлемона (Штаб-квартира Европейской комиссии) и попросить немного подержать ставку пониже. Его мандат — ценовая стабильность, а решения принимает Совет управляющих, в котором участвуют руководство ЕЦБ и главы национальных центральных банков.
Но политэкономически денежную политику невозможно рассматривать в полном отрыве от фискальной и промышленной политики правительств стран еврозоны: у них разные задачи – если правительствам нужны расходы, то ЕЦБ нужна ценовая стабильность, коммерческим банкам нужны ликвидные активы, инвесторам нужна доходность, соответствующая риску — как бы этот риск ни считать, а государствам хотелось бы занимать как можно дешевле. Вроде, все хотят примерно одного и того же, только вот тянут в разные стороны.
И вот здесь появляется банковский баланс. После греческого кризиса принято говорить, что Европа извлекла уроки и создала гораздо более прочную систему банковского надзора и разрешения банковских проблем, хотя если анализировать разницу между действующими базельскими стандартами (например, в понимании Банка России) и Базелем-2 это не то, чтобы очевидно, и из этого совершенно не следует, что европейская банковская система получила магический иммунитет от суверенного риска.
Более того, в самой архитектуре банковского регулирования остаётся довольно любопытная особенность. Базельские стандарты позволяют при определённых условиях применять национальную дискрецию и пониженный, вплоть до нулевого, риск-вес к требованиям банков к собственному суверену. И здесь очень важно не перепутать две совершенно разные вещи: нулевой регуляторный риск-вес и нулевой экономический риск — это не одно и то же.
Государственная облигация может быть очень удобным активом для банковского баланса, высоколиквидным, принимаемым в качестве обеспечения и обладающим благоприятным регуляторным режимом. Но это вовсе не означает, что при резком росте доходности по государственным бумагам их рыночная стоимость не упадёт, а, значит, государственные бюджеты и банки снова оказываются связаны: правительствам нужны покупатели их облигаций, банкам нужны ликвидные активы, банковская система держит государственный дол,. государству, в свою очередь, приходится заботиться о стабильности банковской системы.
Получается та самая суверенно-банковская петля, которую Европа уже однажды очень хорошо почувствовала на собственной шкуре, причём это не только историческая проблема. В обзоре финансовой стабильности ЕЦБ в мае 2026 года указывал на сохраняющиеся риски для финансовой стабильности, связанные в том числе с государственными облигациями и изменением условий на финансовых рынках, одновременно отмечая, что европейские банки за последнее десятилетие существенно укрепили капитальные и ликвидные буферы. Если Европа и стала устойчивее (что само по себе сомнительно), то «устойчивее» — не значит «неуязвима».
И вот теперь можно вернуться к евро. Если европейская фискальная экспансия будет достаточно велика, а денежная политика окажется вынуждена одновременно бороться с инфляцией и поддерживать финансовую устойчивость, возникает неприятная дилемма: слишком высокая ставка — плохо для экономического роста, инвестиций и стоимости обслуживания долга, но слишком низкая ставка — потенциально плохо для инфляции и доверия к денежной политике, а рост доходностей государственных облигаций — плохо для стоимости облигационных портфелей банков.
То есть проблема может возникнуть не в каком-нибудь одном «плохом решении», а именно в несовместимости нескольких совершенно рациональных решений - получается система, в которой рациональность отдельных участников (правительств, ЕЦБ, коммерческих банков, инвесторов) способна породить коллективную проблему. Это, собственно, и есть политическая экономия – наука, по словам Гегеля, которая делает честь мысли.
Поэтому я бы очень осторожно относился к прогнозам евро по 110 рублей и тем более к разговорам о 140 (да хоть 80) рублей за евро. Если европейский рынок государственного долга столкнётся с существенным ростом премии за риск, если стоимость обслуживания долга начнёт заметно ограничивать фискальную политику отдельных стран, если возникнет новый виток напряжения в связке «государство—банк», если одновременно ЕЦБ окажется перед необходимостью выбирать между инфляцией и финансовой стабильностью, тогда проблема курса евро будет уже не на российской, а на европейской стороне. И это принципиально другой сценарий.
Евро — это не просто немецкая марка, переименованная в общеевропейскую валюту, а денежная система государств с разной структурой экономики, разным уровнем долга, разными политическими интересами, но — что особенно важно — единой денежной политикой. Пока эта конструкция работает, её масштаб является преимуществом, но п ри серьёзном внутреннем финансовом конфликте тот же масштаб может стать источником сложности.
И именно здесь, мне кажется, находится наиболее интересный вопрос для разговора о курсе евро.
Мы слишком часто смотрим на европейскую валюту извне: на EUR/USD, на российский экспорт, на санкции, на торговый баланс России, на решения Банка России, а надо иногда посмотреть внутрь еврозоны на европейские государственные облигации, банковские балансы, стоимость обслуживания государственного долга, способность правительств (от Берлина до Риги) одновременно финансировать оборону, промышленную политику и энергетическую перестройку и на способность ЕЦБ при этом сохранять денежную жёсткость.
Ну и, конечно, на то, насколько долго все эти элементы могут существовать в равновесии, поскольку именно здесь может обнаружиться настоящее слабое место европейской конструкции.
Курс — это ведь не конкурс геополитических страшилок, а цена, по которой финансовая система согласилась переварить накопившиеся противоречия. И если когда-нибудь евро действительно пойдёт значительно выше 110 рублей — или, напротив, существенно ниже 80, — я бы прежде всего спросил не «что опять случилось в России?»: что в этот момент произошло внутри самой Европы?
Саид Гафуров – доцент кафедры зарубежного регионоведения МГЛУ, член Центрального совета Независимого профсоюза «Новый труд»
|
|
