В. И. Ленин считал, что война является ускорителем революционного процесса.
В работе «Социализм и война» он писал, что война породила чрезвычайное обнищание масс и революционные настроения и что невозможно заранее сказать, разразится ли мощное революционное движение во время войны или после неё.
А ещё в 1914 году Ленин утверждал, что мировая война создаёт условия для революционного кризиса — эта мысль была сформулирована, в частности, в работе «О лозунге превращения империалистической войны в гражданскую».
Здесь предлагается проверить не ленинскую политическую программу, а одну из её исходных социологических гипотез: длительная война способна создавать такие социальные группы и противоречия, которые начинают производить собственную политику мира.
Для этого есть основания.
Начавшаяся как СВО, война на Украине очень быстро переросла из локального конфликта в глобальное противостояние между Россией и Западом.
Одновременно война не исключает дальнейшей концентрации богатства. В 2026 году в рейтинг Forbes вошли 155 российских миллиардеров — против 123 в 2021-м, а их совокупное состояние достигло рекордных $696,5 млрд.
В то же время происходит рост экономической нагрузки на большие массы населения.
Так, например, увеличивается количество должников и в Украине, и в России. Масштаб проблемы уже позволяет рассматривать долговую нагрузку как самостоятельный социальный фактор. Например, на начало июля 2026 года в Едином реестре должников Украины числилось 829 768 исполнительных производств по коммунальным долгам; а за первые шесть месяцев года было открыто ещё 108 561 таких производств.
И здесь возникает интересная историческая метафора, связанная с 1917 годом.
Тогда солдатские комитеты возникали снизу, избирались в частях и постепенно становились самостоятельным фактором армейской политики. Они занимались не только политическими вопросами, но и конкретными проблемами снабжения, отпусков, отношений с командованием. В конце 1917 года солдатские организации уже непосредственно участвовали в инициативах по прекращению огня на фронте.
В современных условиях весьма значимую роль могли бы играть солдатские и ветеранские организации.
Речь идёт не о солдатских комитетах, призывающих бросать оружие, а об организациях, поднимающих вопросы ротации, демобилизации, возвращения пленных, помощи раненым, выплат семьям, юридических прав военнослужащих, а также переговоров об окончании войны.
Это важно, потому что социальная проблема военнослужащего гораздо шире собственно антивоенной позиции.
Причём определённый потенциал гражданского давления со стороны семей военнослужащих уже существует. Исследование 2025–2026 годов показывает, что протесты жён и матерей российских военнослужащих могут быть значимым видом гражданского давления даже тогда, когда они прямо не формулируются как антивоенные.
Чтобы возникло социальное давление за окончание войны, человеку необязательно становиться пацифистом. Достаточно, чтобы его конкретный жизненный интерес вошёл в противоречие с продолжением войны.
То есть конкретный материальный интерес становится основой для самоорганизации. В свою очередь, самоорганизация позволяет создавать коалиции интересов, которые способны оказывать социальное давление на власть и тем самым создавать предпосылки для переговорного механизма окончания войны.
В любом случае, война создаёт социальные группы, заинтересованные в её прекращении, а их самоорганизация способна стать механизмом окончания войны.
Успех этих сил возможен тогда, когда интересы тех, кто непосредственно несёт издержки войны, объединяются в единую гражданскую платформу за прекращение боевых действий и переговоры.
В 1917 году лозунги солдат, рабочих и крестьян постепенно соединялись вокруг пересекающихся материальных требований — мира, продовольствия, земли, контроля над производством и политического представительства. Впоследствии, уже в 1918 году, большевистская власть создала комитеты бедноты как отдельный инструмент деревенской политики.
Сегодня, возможно, пришло время комитетов должников по ипотеке, ЖКХ и аренде жилья.
Необходима конкретика, потому что «беднота» — политически довольно расплывчатое понятие.
А вот люди, которые не могут платить ипотеку, аренду, кредиты и коммунальные платежи, — это уже вполне конкретная социальная группа. Она может объединить арендаторов, ипотечных должников, мелких предпринимателей, семьи военнослужащих, безработных, внутренне перемещённых лиц, семьи погибших и инвалидов войны, людей, потерявших жильё или работу.
Требования у этих людей могут быть совершенно конкретными: мораторий на выселения, реструктуризация долгов, социальное жильё для нуждающихся, защита доходов населения, прекращение боевых действий и переговоры.
Это уже не просто «антивоенное движение». Это движение за прекращение войны через социальную справедливость.
Те, кто воюют, и те, кто платят за войну, должны получить право сказать, как она должна закончиться.
В такой повестке война становится не абстрактным геополитическим вопросом, а совокупностью вполне конкретных вопросов: кто воюет, кто платит, кто теряет жильё, кто теряет доход, кто теряет близких, а кто получает прибыль и принимает решения.
И тогда можно поставить вопрос о социальном договоре окончания войны.
Едва ли в условиях военного времени и соответствующих законов возможно создание солдатских комитетов в их историческом виде. Но вполне возможно начать с легальных гражданских организаций: например, объединений семей военнослужащих и ветеранов, мобилизованных, семей пострадавших от ТЦК, должников банкам, арендаторов, профсоюзов и местных сообществ.
На основе таких гражданских организаций в дальнейшем могла бы формироваться общая коалиция.
Подобная конструкция должна быть не российской, не украинской и не натовской по самоопределению, если задача заключается именно в том, чтобы остановить войну. Иначе она сразу попадёт в существующую систему взаимной пропаганды.
Поэтому рабочими названиями такой конструкции могли бы стать «Комитеты мира и социальной защиты» или, более радикально, «Союз тех, кто воюет и платит».
В 1917 году лозунги солдат, рабочих и крестьян постепенно соединились именно потому, что у этих групп появились пересекающиеся материальные интересы — мир, земля, продовольствие и контроль над властью. Документы того времени показывают постепенное соединение солдатских, рабочих и крестьянских организаций вокруг вопросов мира и социальной организации.
Безусловно, невозможно дважды ступить в одну и ту же воду. Поэтому попытка в точности повторить 1917 год была бы ошибкой.
Сегодня сильнее работает не «советская» оболочка, а сеть независимых комитетов по конкретным интересам, которые затем могут объединиться вокруг общей социальной мирной платформы.
Время требует разработки эффективных социальных механизмов прекращения войны, учитывающих экономические стимулы и интересы военнослужащих, их семей, должников, работников и регионов.
В этом смысле вопрос стоит не о повторении 1917 года и не о механическом переносе ленинской модели в XXI век. Вопрос состоит в другом: может ли общество, которое несёт основную социальную цену войны, создать собственные институты для воздействия на решение о её продолжении или прекращении?
Если такая самоорганизация возможна, война перестаёт быть исключительно вопросом государственной стратегии и становится вопросом общественного договора.
Те, кто воюют, и те, кто платят за войну, должны получить право сказать, как она должна закончиться.
|
|
