Когда читаешь первые комментарии к швейцарским переговорам между США и Ираном, возникает ощущение, что каждая сторона рассказывает о разных событиях. Вашингтон говорит о контроле над расходованием размороженных средств, о закупках американской сельскохозяйственной продукции и о будущих договоренностях по ядерной программе.
Тегеран говорит о снятии санкций с нефтяного экспорта, разблокировании собственных активов и о том, что ядерная тема вообще пока не обсуждалась.
На первый взгляд это выглядит противоречием. На самом деле — нет. Так обычно и выглядят серьезные переговоры. Стороны договариваются не о конечном результате, а о том, чтобы начать движение к нему.
Дональд Трамп назвал это «очень классической сделкой». И в этом он прав — хотя, возможно, не в том смысле, который вкладывает в эти слова. То, что произошло в Швейцарии на минувшей неделе, — это не мир и не капитуляция. Это сложнейшая геополитическая конструкция, где каждая сторона получила ровно столько, сколько смогла взять, и ни граммом больше.
После почти четырёх месяцев войны стороны наконец сели за стол переговоров в швейцарском Бюргенштоке. Итог первого раунда технических консультаций — четыре рабочие группы, канал связи в Ормузском проливе, разблокировка $12 млрд иранских активов и 60-дневная генеральная лицензия Минфина США на операции с иранской нефтью. Но самое главное — то, чего в этих договорённостях нет.
Главный итог последних дней заключается вовсе не в заявлениях Дональда Трампа о кукурузе и сое и не в выдаче американским Минфином генеральной лицензии на операции с иранской нефтью. Главный итог заключается в том, что обе стороны решили временно отказаться от логики силового давления и вернуться к логике торга. А это уже немало.
Если попытаться реконструировать директивы переговорщиков, то американская позиция выглядит достаточно понятной. Максимальная цель США — ограничение или замораживание иранской ядерной программы, возвращение международного контроля и снижение региональной напряженности. Минимальная цель — обеспечить свободу судоходства через Ормузский пролив, стабилизировать нефтяной рынок и избежать новой большой войны на Ближнем Востоке.
Красная линия Вашингтона — появление у Ирана полноценного ядерного оружия. При этом американская администрация прекрасно понимает, что добиться капитуляции Исламской Республики невозможно. Поэтому и появляется промежуточная конструкция из временных лицензий, поэтапного снятия санкций и переговорных механизмов.
У Ирана логика иная. Для Тегерана ядерная программа давно перестала быть только вопросом технологий. Это вопрос исторического выбора. В иранской политической элите очень многие убеждены, что государства, отказавшиеся от стратегического сдерживания, получили либо иракский сценарий, либо ливийский. И наоборот — государства, сумевшие создать гарантии собственной безопасности, получили северокорейский сценарий, когда никто не любит Пхеньян, но никто не решается повторить против него иракский эксперимент.
Согласны мы с такой логикой или нет — не столь важно. Важно понимать, что именно так рассуждает значительная часть иранского истеблишмента. Поэтому красная линия Ирана — отказ от права на собственную ядерную программу как таковую. Именно поэтому иранские представители подчеркивают, что ядерная тема и окончательное снятие санкций будут обсуждаться отдельно, в рамках следующего этапа переговоров.
Есть еще одна важная особенность, которую западные комментаторы часто недооценивают. В Иране решения по таким вопросам принимаются не единолично. Система власти Исламской Республики устроена значительно сложнее распространенных представлений о «режиме аятолл». Позиция страны вырабатывается коллегиально — с участием верховного руководства, правительства, парламента, силовых структур, экономических элит и многочисленных влиятельных институтов.
Поэтому переговорщики в Швейцарии торгуются не только с американцами. Они одновременно должны учитывать баланс интересов внутри собственного государства. Отсюда и осторожность формулировок, и поэтапный характер достигнутых договоренностей.
Спикер парламента Галибаф, возглавляющий делегацию, должен постоянно сверяться с Верховным лидером, Советом по целесообразности, Высшим советом национальной безопасности и другими институциями. Каждая «красная линия» Тегерана — это не каприз отдельного переговорщика, а результат внутреннего консенсуса всех ключевых игроков. Нарушить её — значит потерять доверие внутри страны. Поэтому иранская позиция всегда выглядит жёсткой и неподатливой. Это не упрямство — это внутренняя политика.
Особый интерес представляют споры вокруг размороженных активов. мериканские политики уже заявляют, что эти деньги будут потрачены преимущественно на закупку американского продовольствия. И в Вашингтоне действительно надеются, что значительная часть средств останется внутри американской экономики через экспорт сельхозпродукции. Но здесь возникает важный нюанс.
Речь идет не о деньгах правительства Ирана в привычном понимании. Значительная часть замороженных средств принадлежит различным государственным корпорациям, фондам, финансовым институтам, олигархическим кланам и экспортерам, нефтяным структурам и иным юридическим лицам.
Поэтому представление о том, что кто-то в Вашингтоне сможет директивно распределить все эти ресурсы, выглядит несколько упрощенным. Даже если определенные ограничения будут существовать, конечная судьба этих средств будет определяться сложной системой интересов внутри самого Ирана.
Именно поэтому говорить сегодня о победителях и проигравших преждевременно. США получили возобновление переговорного процесса, снижение напряженности и надежду на будущие ограничения иранской программы. Иран получил частичное снятие санкционного давления, возвращение на нефтяной рынок и доступ к части собственных активов.
В действительности стороны пока договорились только об одном. Они решили проверить, возможен ли компромисс. Официальный представитель МИД Ирана Эсмаил Багаи был предельно откровенен: на встрече в Швейцарии США и Иран не обсуждали ни ядерный вопрос, ни снятие санкций. Эти темы отложены на 60 дней — в соответствии с подписанным 17 июня меморандумом о взаимопонимании. Логика проста: сначала надо убедиться, что стороны выполняют свои обязательства в рамках меморандума, и только потом приступать к главному.
А вот ответ на главный вопрос — где проходит граница между правом государства на безопасность и опасениями его соседей и не соседей — еще только предстоит найти. Именно вокруг этого вопроса и будут идти основные переговоры ближайших месяцев.
У сторон есть 60 дней. За это время предстоит решить главное: будет ли Иран в итоге иметь ядерную программу — и в каком виде. Будет ли он иметь доступ к своим активам без оговорок — или они останутся заложниками американского продовольственного патронажа. Сможет ли США удержать Иран от «северокорейского» сценария — или Тегеран сделает свой выбор, глядя на то, как Ливия и Ирак заплатили за отказ от ядерного оружия.
|
|
